С тех пор, как данное нам изначально Слово было затем грубо разделено на устную Речь и бумажное Письмо, лингвисты всех народов только и делали, что вносили путаницу в классификацию Языка, свято веруя, что вносят смысл. Особенно в этом отличились французы – Сартр, Барт, Деррида, иже с ними. Чтобы прояснить драматические отношения Письма и Речи и поставить точку в длящихся более века спорах, Алексей ТЮТЬКИН предлагает два окончательных решения, одно действеннее другого (действие при этом – успокаивающее).
Я должен жить, дыша и большевея,
Работать речь, не слушаясь, сам-друг…
Мандельштам О. Э. Стансы
Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,
Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.
Мандельштам О. Э. Армения
Предисловие
Нижеследующий текст – то ли подача, то ли приём подачи в интеллектуальном пинг-понге, спонтанно начавшемся, чему я несказанно рад, между мной и уважаемой Яной Янпольской после её текста «Глаголы исключения»; далее был топ-спин с моей стороны – «Немой текст, невозможная речь. Размышления об отношении знаковых систем и чрезмерно насыщенного одиночества», который Яна парировала накатом в тексте «Полина, Эйнштейн и другие на пляже. Ландшафты речи, сезоны письма». Теперь мой черёд перебрасывать шарик над сеткой, может быть, в последний раз.
В пределах речи и письма
Во всей этой дискурсивной путанице виноваты французы.
Французские семиологи, лингвисты и философы решили всё прояснить и объяснить. Идеалистический жест, великодушное намерение. Благое и чистосердечное, как век Просвещения. Приведшее в ад непонимания и недоразумения напрямик.
Среди этих объяснятелей были не только французы, но и швейцарские любители анаграмм, и датские жонглёры содержанием и выражением, и тартуские кудесники смысла. Но сильнее всего простого наивного человека запутали, безо всяких сомнений, французы – лысые или обладающие густой седой шевелюрой, с длинными ногтями или двойной фамилией, пишущейся через дефис.
В 1913 году швейцарец Фердинанд де Соссюр в «Курсе общей лингвистики» начинает различать в речевой деятельности (langage) язык (langue) и речь (parole) [1], а также возвращает в размышления о знаковых системах древнегреческие стоические понятия «означаемое» (sēmainòmenon; signifié) и «означающее» (sēmainôn; signifiant); несколько позже датчанин Луи Тролле Ельмслев, не удовлетворяясь этой диадой, сменит её на другую – «форму содержания» (forme du contenu) и «форму выражения» (forme de l’expression) [2]; в «Критике и клинике», снова разбирая Спинозу, Жиль Делёз пишет, что знак – это след одного тела на другом; наследуя Соссюра, Ролан Барт, всю жизнь занимавшийся проблемой знака, находит в нём два уровня – «коннотацию» (connotation) и «денотацию» (dénotation), а после, похоронив автора в неглубокой могиле, заявил, что созданный текст – лишь часть Текста; Жак Деррида одарил всех сентенциями, что вне текста ничего нет (Il n’y a pas de hors-texte) [3], а знак ставит себя на место вещи [4]; к Тексту добавляется столь понравившийся и Барту, и Бланшо, и Деррида концепт «письма» (écriture), при этом последний мыслитель, вводя понятие «архиписьмо» (archi-écriture), утверждает, что произнесённое слово – это уже письмо. Что может быть непонятного в этой краткой репрезентации дискурса?
Всем помянутым мыслителям присуща манера расщепления одного понятия на два, что вполне объяснимо: создавая надстройку, представляется, что с её помощью можно будет п(р)ояснить базис. Но в «Логике смысла» Жиль Делёз, также поддавшись подобной практике, смело объявлял, что процесс сериации требует и дальнейших – бесконечных в пределе – расщеплений. Вот и дорасщеплялись: слово, знак, означаемое, означающее, текст, письмо, след, речь, язык и даже дискурс… Расщепление продолжается, так как в семиологии и философии происходит то же самое, что в физике элементарных частиц: после протонов и нейтронов, найдутся лептоны, а потом странные и прелестные кварки.
Может показаться, что стратегия расщепления и намерение всё прояснить, тем самым затемняя и запутывая, присущи ХХ веку, но это не так. 26 июня 1822 года немецкий прозаик и мастер эпистолярного жанра Йозеф Гёррес, будучи в Страсбурге, в длинном пассаже, сделавшим бы честь и самому Марселю Прусту, пишет в Аарау пастору Алоизу Фоку следующее: «<…> бросаю взгляд вниз и тут же обнаруживаю <…> моего дражайшего священника, в несколько расстроенных чувствах вышагивающего по галерее позади дома взад и вперёд, временами поглядывающего на перевал и не доверяющего своим глазам: правда ли тот, кто взирает на него оттуда сверху, и есть автор письма, потому как то ли он выглядывает из письма, то ли письмо выглядывает из него, и то ли мысли автора вознеслись на гору, то ли горы возникли в его мыслях – не понять» [5]. Достопочтенный Гёррес, без сомнений, не имеет в виду письмо как écriture, а упоминает бумажный объект, помещённый в конверт и отправленный по почте, но он в своём парадоксе помещает объект (письмо, горы) в знаковую систему (текст письма, мысли автора), смешивая слова и вещи до полного неразличения в духе притчи Чжуан-цзы о сне и бабочке.
Нет сомнений в том, что никто – ни французы, ни немцы, ни швейцарцы и даже датчане – не собирался ничего запутывать: каждый из авторов решал свою конкретную семиологическую или философскую проблему, для которой пришлось изобрести новый концепт. Но путаница произошла. В попытке хоть немного её распутать, прикинемся простым наивным человеком и будем различать простым манером. Речь – это произнесённое слово, текст – слово написанное. Забудем на время (или навсегда?) о соссюровских языке и речи, а также прочих умных концептах. Забудем о дискурсе. Губы и рука, ничего более. Линии действия «мысль → речь» и «мысль → письмо».
Выбирая речь, Яна Янпольская в своей статье «Полина, Эйнштейн и другие на пляже» делает очень принципиальное заявление: «Нет никакой речи vs письмо. “Дискурсии” Пруста К Свану, К Германтам… и далее – это именно речь-и-письмо, «устно-письменно»: здесь и райские “силы” (Делёз), и силы “дрессуры” (Барт), и ход, и выправка, и промедление, и бодрение под влюблённым взором другого (см. всё в том же семинаре бартовы примеры “дискурс – эпифаний”)». Vs в первом предложении цитаты – это сокращение от латинского слова versus, означающее «против»: речь против письма, письмо против речи. Вероятно, это противостояние возникло из делёзовских постирушек [6], в которых грязную речь нужно хорошенько повращать в стиралке языка, чтобы получить чистый текст. Но в самом наивном смысле никакого противоборства нет, так как речь и письмо, две гетерогенные языковые системы, существуют в различных, но пересекающихся пространствах. Следует подчеркнуть эпитет «пересекающихся», который в тексте Янпольской образует совокупную область и точнейшим образом назван «речь-и-письмо», которая, вслед за Иосифом Бродским, объявлена существующей «устно-письменно».
В этом есть нечто успокаивающее, мирное. Территория речи-и-письма не знает войны, пусть в ней есть нечто самую малость тревожащее – так Гёрреса озадачивало непонимание, где проходит демаркация вещей и слов. Тревогу утишит наивность: в «Стансах» Осип Эмильевич Мандельштам придумал аграмматический оборот «работать речь», а несколько раньше, в «Четвёртой прозе», дал пример, как создавать пространство «речи-и-письма»: «У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архива. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу. Я один в России работаю с голоса, а кругом густопсовая сволочь пишет. Какой я к чёрту писатель! Пошли вон, дураки!» [7]. Этот пример был бы образцовым, если бы над ним не виднелся силуэт Надежды Яковлевны, которая, сгорбившись над четвёрткой листа, превращает голос-речь в письмо-текст с помощью огрызка карандаша. Жак Деррида написал бы по этому поводу ещё одну статью в сборник «Письмо и различие», а мы, заключив мир между речью и письмом, предадим частности забвению.
Что-то прояснилось. А теперь мы всё это зачеркнём.
За пределами речи и письма
В начале была охра. Или каменное зубило.
Слово было, но не у человека [8].
В начале были картинки или вырубленные на поверхности известняка петроглифы. Красные быки или сцены охоты, львицы, устроившие драку, или мужчины с эрегированными фаллосами и копьями наготове.
В начале был комикс. Без «пузырей», потому что никто ещё не говорил. Потому что речь была не нужна – и без неё всё было понятно. Несомненно, сегодня эти простые образы можно считать знаками, но такой подход говорит больше о нас, чем о наших древних предках.
Чуть погодя речь тоже пригодилась, чтобы успешнее управлять племенем, которое загоняет оленя. А потом и текст подоспел, чтобы писать о богах и хозяйственных нуждах. Позже рабы выжимали оливковое масло, а свободные граждане Сократ и Платон, решая важную проблему памяти, сошлись в споре на побочную тему «речь vs письмо». До изобретения слова-паразита «дискурс» оставалось двадцать пять веков.
Доречевая и дотекстовая охра нужна была для создания образов. Бруно Шульц даёт остроумное и весьма точное определение, с которым хочется согласиться, но нужно себя от этого удержать: «Образ – это слово, которое пока не стало знаком, и является мифом, историей, смыслом» [9]. Образ – это не слово, а нечто дознаковое, неделимое, не относящееся к парафии «речь-и-письмо»; немой образ, если бы обладал голосом, мог бы сказать лишь «я тот, кто я есть». Миф, история и смысл вытягиваются из образа тем, кто видит или слышит. Несомненно, сегодня отрывать образы от слова и текста будет слишком грубо и самонадеянно, но, памятуя об охре, если рассматривать образ за пределами речи и письма, то лучше всего обратиться именно к образам, которые дарят пять немых чувств человека.
Впрочем, знак ненасытен, он оккупирует ему не принадлежащее, переплавляет его в слова, как речистый Аарон золотые украшения, перелагает в текст, как косноязычный Моисей. Человек начинает описывать вкусы, запахи, прикосновения, звуки. Это пьянит и даже дурманит – власть над неописуемым: ароматом полыни, вкусом виноградного мяса, поверхностью льняной простыни, фортепианными аккордами Арво Пярта. Человек начинает держать речь, но заканчивает реченедержанием. Логотеты наслаждаются логореей, отроки, не зная, что выбрать – речь или письмо – готовы то вздымать паруса, то плыть на вёслах, двойной предаваясь страсти.
А образам всё равно – они немотствуют и даже не слышат, как с них спадает ржавчина слов – помысленных, сказанных, написанных.
Алексей Тютькин
Примечания:
[1] «Лингвистика причинила много вреда. Почему? <…> Потому что лингвистика всегда воспринимает язык как сбалансированную систему. Следовательно, из него можно сделать науку. А всё остальное – вариации, которые уже не на стороне языка, но на стороне речи. Когда кто-то пишет, он отлично понимает, что такое язык – это, на самом деле, система, которая, как сказали бы физики, по природе далёкая от равновесия, которая постоянно находится в неравновесном состоянии. Так что… Язык и речь находятся на одном и том же уровне, но язык создаётся всеми видами гетерогенных потоков, неравновесных по отношению друг к другу». «Алфавит Жиля Делёза с Клер Парне» (стенограмма на основе субтитров к фильму Пьера-Андре Бутана «Алфавит Жиля Делёза» (Pierre-Andre Boutang L’abécédaire de Gilles Deleuze, 1995)), S как в Style (Стиль). [Назад]
[2] Martinet A. Au sujet des fondements de la théorie linguistique de L. Hjelmslev: «Ельмслев следует собственной внутренней логике, заявляя, что письменный текст имеет для лингвиста ту же значимость, что и устный, поскольку выбор субстанции здесь не важен. Он отказывается даже признать, что субстанция речи первична, а субстанция письма производна. Однако стоило бы, наверное, указать ему на то, что, за исключением некоторых патологических случаев, все люди умеют говорить, но лишь немногие умеют писать, а также на то, что дети научаются говорить раньше, чем писать». Цитируется по Деррида Ж. О грамматологии // Пер. с фр. Н. С. Автономовой. – М.: Издательство «Ad Marginem», 2000. – С. 178. [Назад]
[3] Сентенцией, которая звучит вызывающе исключительно вне контекста (исследование текста Жан-Жака Руссо) и текста (Деррида Ж. О грамматологии // Пер. с фр. Н. С. Автономовой. – М.: Издательство «Ad Marginem», 2000. – С. 318): «Если мы, согласно с главным тезисом этого исследования, полагаем, что вне текста не существует ничего, тогда вот наш окончательный довод: понятие восполнения и теория письма обозначают, как бы в бездне зеркал (en abîme), саму текстуальную сущность текста Руссо». [Назад]
[4] Что логично даже в самом наивном понимании: «Знак, говоря коротко, ставит себя на место самой вещи, вещи присутствующей, “вещи”, рассматриваемой здесь как в роли смысла, так и в качестве референта. Знак репрезентирует присутствующее в его отсутствии. Он занимает его место. Когда мы не можем взять или показать вещь, скажем присутствующее, сущее присутствующее, когда присутствующее не представляет себя, мы обозначаем, мы идём окольным путём знака. Мы берём или даём знак. Мы делаем знак». Цитируется по Деррида Ж. Различение // Пер. с фр. Н. В. Суслова. В кн.: Голос и феномен и другие работы по теории знака Гуссерля. – СПб.: Издательство «АЛЕТЕЙЯ», 1999. – С. 178. [Назад]
[5] Йозеф Гёррес – Алоизу Фоку // Пер. с фр. С. А. Ромашко. В кн.: Беньямин В. Люди Германии: Антология писем. – М.: ООО «Издательство Грюндриссе», 2015. – С. 101-102. [Назад]
[6] Можно не углубляться в проблему речи и текста, рассмотренную с гигиенической точки зрения, если воспринять этот делёзовский пассаж как нарочито провокационную шутку, которыми полон «Алфавит»: мгновенно вспоминаются приравнивание любителей сыра к каннибалам и сравнение теннисиста Бьорна Борга с Христом. [Назад]
[7] Мандельштам О. Четвёртая проза. Очерки разных лет. // Библиотека «Огонёк», 1991, № 1. – С. 38. [Назад]
[8] В эссе «Благодаря Жака/у Деррида», Морис Бланшо на одной странице определяет отношения между Речью и Письмом так чётко, что можно даже и не продолжать спор об этих вещах: «Вопрос: есть только одна Тора или их две? Ответ: две, ибо с необходимостью одна. Тора, единственная и тем не менее двойная (две скрижали лицом к лицу друг с другом), написана, и написана она перстом “Бога” (будем называть его так, ибо назвать его невозможно). Моисей, как верный писец, вполне мог бы записать её под диктовку, транскрибировать Голос. Ну да, Голос, слышимый им всегда: он имеет “право” слышать, но не видеть (исключая единственный случай, когда он увидел сзади не-присутствие, к тому же сокрытое).
Но всё не так просто. Тора написана не только для того, чтобы быть сохранённой (хранимой в памяти), но и потому, что “Бог”, может статься, отдаёт предпочтение письму, раскрывая себя в качестве первого и последнего писателя». В кн.: Бланшо М. Голос, пришедший извне // Cост., пер. с фр. В. Лапицкого. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – С. 95. [Назад]
[9] Перевод Максима Карпицкого. Schulz B. Letters and Drawings of Bruno Schulz. – Fromm International, 1990. – P. 117. [Назад]
Текст проиллюстрирован кадрами из фильма Эдмунда Элиаса Мериджа «Порождённый» (Begotten, 1989)