Только потеряв нечто, можно начать его анализировать. Кинематограф в лучших своих образцах сумел разобраться в хитросплетениях Церкви, как раз показывая потерявших веру. Видный португальский религиовед Жозе Куштодиу Фариа, вооружившись десятком фильмов о монахинях и посмертным изданием Мишеля Фуко, размышляет о том, как идущие рука об руку Вера и Власть создают новые понятия, требующие исследования.
Светлой памяти доктора Фортунати,
прекрасного врача и настоящего
Говорить сегодня об Абсолюте в единственном числе означает слепо верить, отбрасывая очевидное. Это патетический жест, в эпитете которого спрятан как πάθος причастия к Истине, так и сопредельный смысл слова pathetic – бьющий на жалость, трогательный, ничтожный. В человеке, провозглашающем Абсолют, есть много черт от оппортуниста, удобно устроившегося в чужом повествовании, от эсэсовца, без рассуждений подчиняющегося приказу, от фанатика, истово верующего в Слово. Смехотворность такого манифестанта порождена тем, что он отбрасывает другие Абсолюты, полагая свой единственным.
Даже не обращаясь к лиотарову «состоянию постмодерна» с его установкой на плюрализм, а всего лишь бегло пробежавшись по истории человечества, можно сделать вывод, что множественное число уместно. Не существовало времени, когда Абсолют был единственным; такое положение вещей создаёт невольный парадокс, так как Абсолют по своему определению есть нечто единое и единственное, вечное и неизменное, первоначало, не имеющее первоконца. Как-то негоже говорить «Абсолюты», неверно с филологической, теологической и философской точек зрения. Но приходится.
Метаповествования, зиждившиеся на Абсолютах (Бог, Истина, Мораль, Человек, Дух, Смысл), конечно же, не разрушились в 1979 году, когда шведская компания Vin & Sprit выпустила на рынок Absolut Vodka, а Жан-Франсуа Лиотар по заказу правительства Квебека написал “La Condition postmoderne: rapport sur le savoir” [1]. Но насытившись лиотаровой мыслью и пропитавшись его скептицизмом, можно сделать ещё один шаг и заявить, что метанарративы никогда и не существовали в замкнутом окончательном виде, находясь в состоянии постоянного становления.
Коэффициент полезного действия у метанарратива en devenir примерно как у паровоза, но это не означает, что Философия, Церковь, Медицина или Армия работают на холостом ходу: человеческий материал, которые они обрабатывают, косный и трудно поддающийся, поэтому приходится тратить огромное количество сил, чтобы сдвинуть мышление хотя бы на маленький шажочек. Но когда это получается, и homo sapiens в большинстве своём или переходит от человеческих к животным жертвоприношениям, или меняет местами Землю и Солнце в астрономических построениях, или начинает мыть руки перед полостной операцией – это победа. Не абсолютная, но значительная.
Кадр из фильма Лео МакКери «Колокола Святой Марии»
Оговорка «в большинстве своём», которая может показаться неуклюжей фигурой речи, на деле важнейшая, так как именно в ней кроется причина невозможности Абсолюта, то есть, прошу прощения за тавтологию, абсолютности Абсолюта. Можно полагать Абсолют истинным, выставляя себя на посмешище перед теми, у кого имеется другой Абсолют, но много страшнее, когда полагаемый единственным Абсолют приобретает расширяющийся спектр трактовок: становится понятно, что он – всего лишь конструкция, поддержанная законом больших чисел: Абсолют есть арифметическая сумма верующих в него, причём «вера» в данном случае термин, применяемый и к секулярному пространству.
Понявшие такое состояние метанарратива начинают работать в зазоре между заявляемым и манифестируемым – работать прагматично, если не сказать – цинично [2]; в этом случае метанарратив становится маской для захвата власти над теми, кто ещё не понял его неабсолютный характер – оппортунистов, служак, ревностно исполняющих приказы, фанатиков с ампутированным критическим мышлением. Церковь как институт власти и метанарратив, разрушающийся и постоянно регенерирующийся, становится прекрасным образцом, с помощью которого можно показать такую деятельность «в зазоре».
Будучи довольно близким к церковным кругам, автор всё же хочет оставаться сколько-нибудь объективным, не превращая этот текст в антиклерикальный памфлет. Поэтому ему придётся несколько дистанцироваться от личного опыта и рассмотреть ситуацию смещения Церкви от Веры к Власти на предмете кинематографа и современной философии. Не имея на вооружении мета-системы, которая обладает параметрами для аналитики и критики, автор, понимая, что её существование невозможно, прибегнет к окольным стратегиям, чтобы обойти проблему с флангов, чтобы не решить её, а задушить в кольце окружения.
В «Признаниях плоти» (Les Aveux de la chair), в посмертно изданном в 2018 году четвёртом томе «Истории сексуальности», Мишель Фуко в главе 4 «Искусство из искусств» пишет:
<…> ценность послушания заключена не в содержании предписанного или разрешённого деяния. Она главным образом заключена в форме этого деяния, то есть в том, что мы повинуемся воле другого, следуем ей, не придавая значения тому, чего именно она желает, но просто потому, что такова воля другого. Важно ничего не противопоставлять этой чужой воле – ни своей воли, ни своего разума, ни какой-либо потребности, пусть даже если она кажется вполне законной, ни малейшего нежелания что-либо делать. Нужно всецело и с полным согласием «предаться» {«subir»} этой воле, сделаться податливым и проницаемым для неё. Это принцип patientia {лат. терпение, покорность}, требующий принимать всё, чего бы ни пожелал руководитель, и сносить от него всё [3].
В этой блок-цитате, которую сократить было бы грешно, одновременно восхищает и пугает всё: сухой, констатирующий стиль Фуко; эскиз тоталитаризма, набросанный несколькими чёткими штрихами; ошеломление от раннесредневековой практики, которая позволила создать зазор, о котором упоминалось выше. Французский философ остался верным своей методичности до самой смерти [4], не выказывая, как и подобает учёному, своего отношения к написанному, однако склонному к правдостяжательству читателю эта верность может показаться почти оскорбительной.
Кадр из фильма Раймона Леопольда Брукбергера и Филиппа Агостини «Диалоги кармелиток»
Следует дать исследованию Фуко подобающий его стилю трезвый комментарий, разоблачающий концепт «послушания» как зародыш власти. Сама монашеская практика беспрекословного повиновения воле другого, например, послушника воле монаха-пустынника, ещё остаётся на уровне частных отношений – странных, но вписывающихся в систему воспитания веры. Но такая практика проецируется на более широкие отношения и становится основой монашества, где младшие становятся «податливыми и проницаемыми» воле старших. Таким образом выстраивается иерархия, а где есть иерархия, там есть власть высших над низшими. Легчайший сдвиг от частной к широкой практике порождает властный принцип Церкви, который к вере не имеет никакого отношения. Теперь достаточно появиться тем, кто отодвинет веру на второй план (или просто забудет о ней) и, опираясь на концепт «послушания», создаст систему власти.
Посмотрев ряд фильмов, в которых продемонстрирован спектр отношений в Церкви, автор этих строк оказался зажат между Сциллой великолепных образчиков католической пропаганды и Харибдой не менее удивительных примеров критики Церкви [5]. Фильмы первой группы, такие как «Ангелы греха» (Les Anges du péché, 1943) и «Дневник сельского священника» (Journal d’un curé de campagne, 1951) Робера Брессона, «Идти своим путём» (Going My Way, 1944) и «Колокола Святой Марии» (The Bells of St. Mary’s, 1945) Лео МакКери, а также «Диалоги кармелиток» (Dialogues des Carmélites, 1960) Раймона Леопольда Брукбергера и Филиппа Агостини (а также телеверсия – «Диалоги кармелиток» (Dialogues des Carmélites, 1984) Пьера Кардиналя) представляют Церковь или добродушно-комически, или возвышенно-трагически. Это фильмы, в которых Власть Церкви или затушёвана, или вовсе не прослеживается, а послушание отодвинуто на второй план.
В фильмах второй группы, таких как «Сёстры Магдалины» (The Magdalene Sisters, 2002) Питера Мулана, «Сомнение» (Doubt, 2008) Джона Патрика Шэнли и «В центре внимания» (Spotlight, 2015) Тома Маккарти уклон совершён в другую сторону: эти киноработы показывают Церковь как систему Власти, в которой Вера является только прикрытием для принудительного труда, психологического и сексуализированного насилия. В этих фильмах нет становления Власти, а в представленных системах послушания не разглядеть даже амальгаму Веры, но нельзя ставить в вину такой взгляд тех, кто разоблачает
Кадр из фильма Фреда Циннемана «История монахини»
Существование фильма Фреда Циннемана «История монахини» (The Nun’s Story, 1959) уравновешивает подход показанных групп. Чтобы понять, насколько даже при самом сильном желании верить послушание противоестественно доброй сущности человека, следует думать об истории монахини Люк в ретроспекции, то есть концовку фильма сделать увеличительным стеклом, сквозь которое нужно прочесть все перипетии. Дочь бельгийского врача Габриель ван дер Маль порывает с мирским и готова служить Господу, но при этом, имея огромный талант в медицине, она хочет также помогать людям, которые страдают от малярии, лепры, трипаносомоза. Это раздвоение между двумя служениями становится зачатком конфликта.
Сестра Люк, снимая монашеский обет, снова преображается в Габриель ван дер Маль, и эпизод с распахнутой в мир дверью становится прозрением: можно было помогать больным, не становясь невестой Христа, не практикуя Внутреннюю Тишину и не прекращая медицинские манипуляции, заслышав зов колокола. Церковный устав, который является системой послушания, кажется смехотворным и даже мешающим тому, кто хочет лечить людей. Власть и Вера показаны Циннеманом неразрывными, безо всякого зазора: заявляются и манифестируются миру две эти стороны Церкви, которые объявляются необходимыми, словно нельзя верить, не встраиваясь в систему власти.
В этом месте текста следует сделать комментарий, который только на первый взгляд уводит от темы послушания, а на деле проявляет её сущность окончательно. Джорджо Агамбен, внимательно прочитав Фуко, изобрёл концепт «сигнатуры», трансфера знаков из теологической области в секулярную [6], но концепт «послушания», столь детально проанализированный французским мыслителем, по своей сущности противится понятию итальянца. Послушание не может быть представлено как сигнатура, так как представляет собой её основу, которая встречается в армии, школе, суде, психиатрической клинике, не переносясь из Церкви, а просто изменяя природу власти в каждом из упомянутых секулярных институтов. Воспринимая церковное послушание как эталон, следует определить два сценария отношения к нему: принятие и, соответственно, вписывание в метанарратив и противление, сам факт которого подтачивает существование Абсолюта, легитимирующего метаповествование
Кадр из телефильма Пьера Кардиналя «Диалоги кармелиток»
С непослушными и бунтовщиками нужно бороться: перевоспитывать, переубеждать, заточать в закрытые монастыри или – в случае крайней степени непослушания – посылать на костёр. Для того, чтобы борьба имела законную основу, Церковь сконструировала восхитительный концепт, который поражает своей силой влияния – грех. Ни Мишель Фуко, ни Джорджо Агамбен не уделили этому концепту должного внимания, но только он характерен властному институту Церкви: сигнатура греха, переносящая его в школу или армию, невозможна, так как грех, сводимый до проступка, становится конкретней и ограниченней. А грех должен сохранять множество валентностей, которые, будучи изначально потенциальными, могут быть реализованы, расширяя территорию своего влияния.
Восхищение конструкцией греха может показаться неоправданным и даже странным, но только до тех пор, пока не станет понятно, что грех надстроен над базовыми потребностями плоти и духа, которые объявляются греховными, не исходя из личных характеристик, а только лишь волей авторитета Церкви. Утоление голода всегда можно наречь грехом обжорства, а утоление сексуальной потребности – похотью; такие жесты «наименования грехом» вполне находятся в рамках фукольдианских штудий тюрьмы и психиатрической лечебницы [7].
В этом есть также и нечто ницшеанское: Ницше восхищался тем, что древние евреи придумали фигуру священника [8], раздвоив власть на сакральную и профанную. Но это же просто гениально – сделать саму Природу греховной: вот в теле зачинается голод, семенные пузырьки переполняются, а мужчина, лёжа на диване, думает, где бы подзаработать, а после, найдя работу, матерится, ударив себя молотком по пальцу, и провожает взглядом красивую женщину, отвлёкшись на минуту от плотницких работ. И всё: обжорство, похоть, алчность, лень, гнев гарантированы, да грехи-то какие – не простые, а тяжкие, смертные. И это мужчина ещё после работы в дýше не был и не смотрел на обнажённых братьев своих, молча завидуя некоторым. Налепив на здоровую плоть Природы мерзкий нарост, Церковь, вероятно, кусает себе локти, понимая, что из дыхания, утоления жажды и физиологических отправлений невозможно сконструировать грех, хотя можно себе представить тех, кто дышит через раз, практикует задержку мочеиспускания или не пьёт воду между трапезами (выразительная деталь из фильма Циннемана), ибо это греховно.
Кадр из фильма Лео МакКери «Идти своим путём»
Фильм «Сюзанна Симонен, монахиня Дени Дидро» (Suzanne Simonin, la Religieuse de Denis Diderot, 1966) Жака Риветта был запрещён министром информации Ивоном Буржем, который пёкся то том, что «фильм неизбежно глубоко ранит и оскорбит чувства весьма значительной части зрителей». Если циннемановская сестра Люк может выбирать и, говоря «Прости меня, Господи, я не могу больше подчиняться», то за героиню Дидро и Риветта всё решено изначально. Энциклопедист и писатель, вдохновлённый иском монахини поневоле Маргерит Деламар и судом о снятии с неё обета, который длился больше тридцати лет, в порыве антиклерикализма высветил некоторые моменты жизни Церкви жёстким излучением, и тема послушания и греха, противления и бунта проявилась из-за этого чётче и яснее.
Глубоко ранит и оскорбляет не фильм Риветта, а монастырская решётка, которая призвана отделять религиозное пространство от мирского, но воспринимается как символ тюрьмы. Несомненно, контраргументом может быть следующий: тюрьма – с обеих сторон решётки, и это заявление можно принять, но с уточнением: пусть мир – тюрьма, но неизбежная и невыбираемая тем, кто «посажен» в неё самим фактом своего рождения; церковь – тюрьма, в которую не только помещают, но ещё и накладывают на затворника кандалы греха. Циннемановская сестра Люк снимает обет, риветтовская сестра Сюзанна не может этого сделать, так как ей не позволят; экранизация Дидро – это история пересылки по этапу, транспортировки из одной зоны в другую. И если Габриель ван дер Маль удаётся уйти в мир через открытую дверь, Сюзанне Симонен уготовано лишь выйти в окно, разрывая в надвигающейся смерти узы греха и послушания.
Жозе Куштодиу Фариа
Кадр из фильма Жака Риветта «Сюзанна Симонен, монахиня Дени Дидро»
Примечания:
[1] Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. Н. А. Шматко. – СПб.: Алетейя, 2016. – 160 с. [Назад]
[2] Вот, например, отнюдь не наивная бальзаковская герцогиня де Ланже даёт трезвую и жёсткую отповедь генералу де Монриво: «Религия всегда останется политической необходимостью. <…> Чтобы помешать народам рассуждать, необходимо внушить им благонамеренные чувства. Итак, примем же католическую религию со всеми её выводами. Если мы требуем, чтобы вся Франция ходила к обедне, не обязаны ли мы посещать её сами? Религия, Арман, является, как видите, связующим звеном консервативных принципов, которые позволяют богатым жить спокойно. Религия самым тесным образом связана с собственностью». Бальзак де О. Герцогиня де Ланже / пер. с фр. Мария Вахтерова. – М.: НФ «Пушкинская библиотека», АСТ, АСТ МОСКВА, 2006. – С. 31. [Назад]
[3] Фуко М. История сексуальности 4. Признания плоти / пер. с фр. Сергей Гашков. – М.: Ад Маргинем Пресс: Музей современного искусства «Гараж», 2021. – С. 132. [Назад]
[4] Гибер Э. Тайны одного человека / пер. с фр. Алексея Воинова // Митин журнал, 2014, № 67. – С. 277-278: «Ему было нужно закончить свои книги, ту самую книгу, которую он писал и переписывал, уничтожал, отвергал, уничтожал вновь, переосмыслял, воссоздавал, сокращал и расширял в течение десяти лет, эту нескончаемую книгу о сомнении, о возрождении, о величественной простоте. <…> Он сжёг и порвал все черновики, все доказательства работы, оставил на столе бок о бок всего два экземпляра, другу он повелел уничтожать все остальное. У него было три абсцесса в мозге, но каждый день он продолжал ходить в библиотеку, чтобы сверять записи». [Назад]
[5] Несомненно, выбор фильмов отмечен волей или даже насильственным вмешательством автора текста, но он попытался выбрать те киноработы, которые помогли бы раскрыть тему послушания и греха, оставив в стороне многие образцы Nunsploitation, «Дьяволов» (The Devils, 1971) Кена Рассела, «Внутри монастыря» (Interno di un convento, 1978) Валериана Боровчика и многочисленные поделки порнографического кинематографа, которые заняты собственными фантазмами – яркими и броскими, но слишком уж оторванными от реальности. [Назад]
Кадр из фильма Роберта Родригеса и Этана Маникиса «Мачете»
[6] Агамбен Дж. Царство и слава / пер. с ит. Д. С. Фарафоновой, Е. В. Смагиной. – М., СПб.: Изд-во Института Гайдара; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, 2019. – 552 с. [Назад]
[7] Фуко M. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. с фр. В. Наумова, под ред. И. Борисовой. – M.: Ad Marginem, 1999. – 479 с.; Фуко М. История безумия в классическую эпоху / пер. с фр. И. К. Стаф. – М.: АСТ МОСКВА, 2010. – 698 с. [Назад]
[8] Об этом говорил в «Алфавите» Жиль Делёз: «Евреи сделали это удивительное изобретение, и Ницше, поскольку у него была удивительная философская сила, Ницше никогда не прекращал восхищаться тем, что ненавидел… Он говорил, что это просто невероятное изобретение: изобрести священника – это нечто поразительное». J как в Joie (Радость) // В «Алфавит Жиля Делёза с Клер Парне (стенограмма на основе субтитров)», Электронное издание, 2012. [Назад]
Кадр из фильма Фреда Циннемана «История монахини»