Экранизация «Постороннего» до сих пор остаётся для кинематографа непреодолимой преградой. Вот и Франсуа Озон, выбирая между фразами из романа Альбера Камю «Сегодня умерла мама…» и «Я убил араба», склоняется ко второй и зачем-то прививает красивым чёрно-белым кадрам постколониальное высказывание. Провал Озона и его интерпретации французской классики детально анализирует Яна ЯНПОЛЬСКАЯ.
«Посторонний» (L’Étranger)
Реж. Франсуа Озон
Франция, 122 мин., 2025
Московская премьера новой экранизации «Постороннего» Альбера Камю, состоявшаяся 21 февраля 2026 года и сопровождавшаяся зрительским онлайн-обсуждением новинки с самим Франсуа Озоном, оставила странный, почти посторонний, осадок. Сначала казалось, что старательная экранная постановка заслуживает внешнего ажиотажа и многочисленных столпившихся на входе зрителей. А потому было немного странно, что повсюду в зале по ходу показа горели немерцающими маячками сообщений карманные мини-экраны (там явно происходило что-то, от чего нельзя было отвлечься, тогда как ровный осторожный «Посторонний» от Озона отвлекаться очень даже позволял). И тем более странно, когда на экране Мари впроброс в первый раз уточнила у замороженного ролью Бенжамена Вуазена (мсье Мерсо), любит ли он её, было услышать громкий убеждённый возглас пробиравшейся ещё на кресла кинозрительницы: «Нет, это НЕ Я устраиваю Ситуацию, это ВЫ устраиваете Ситуацию!». В эту минуту невольно подумалось, что великий экзотроп, философ Ситуации, Жан-Поль Сартр и здесь сумел взять реванш над вечной славой Камю и его шедевром, оставившим позади не уступавшую ему в своё время по востребованности «Тошноту». Их легендарный спарринг продолжается иными средствами.
Впрочем, на выходе из кинозала посторонним и странным показалось уже другое: после просмотра «тщательнейшей, доскональной работы» Озона (о чём в один голос поют восторженные французские критики: наконец-то, мол, после провала в нашем прокате экранизации Лукино Висконти, у нас есть свой, французский (ну, франко-бельгийский) Посторонний Камю) в памяти почему-то остаются только одинаковые лекала ягодиц героя и героини (Мари/Мерсо…) в почти идентичном ракурсе и ещё часто повторяемое в их беседах выражение Мерсо «mais c’est normal». Такой нормальный Камю… нормально ли это?
В оригинальном тексте L’Etranger Мерсо и в самом деле однажды «говорит» je trouve normal, que – во внутренней речи/письме, за несколько абзацев до своего конца. Погружение в текст «Постороннего» после просмотра новинки Озона – жизненная биологическая потребность: вслед за Мерсо, извергнувшим из себя надежду «на пороге ночи», накануне казни, ты избавляешься в тексте Камю от сладостей Озона и ложных надежд на исправление истории, в том числе и грехов колониальных. Надежды нет (что не значит: не может быть) – это послание Камю из 1938-1942 годов в экранизации Озона выглядит не то чтобы «преданным» (любая экранизация – предательство, как справедливо заметил режиссёр после премьеры) или там «профанированным», а просто ненужным, подправленным, нормализованным.
В ходе беседы с кинозрителями Озон поделился, что в каком-то смысле весь фильм снимал ради сцены, когда приговорённый Мерсо выходит из себя, отталкивая руку помощи и сочувствия, в данном случае в лице тюремного священника. Актёр Вуазен весь фильм маринуется в невозмутимости, чтобы переродиться к новой жизни в этой вспышке гнева, которая сама по себе тоже работает как «выпуск пара» (в том числе для французских школьников, с лицейской скамьи отождествляющих себя с образом камюзианского Мерсо, о чём также сообщает Озон). «Обернуться во гневе» и, так сказать, «не переходить к действиям» от праведного бунта – таков подспудный призыв и волшебная сила искусства, намекает автор.
Второй призыв, так скажем, кино-воскресительный: пересмотреть, подретушировать экранизацию Висконти (1967), отвергнутую во Франции из-за чрезмерной «итальянскости» образа Мерсо, воплощённого на экране Марчелло Мастроянни. Висконти при этом любовно учтён и почтён, в том числе и миметически: Озон делает почти такой же смелый шаг, что и сценаристы итальянской экранизации. Как известно, Сузо Чекки Д’Амико и Жорж Коншон, адаптировав роман Камю для висконтиевской кинопостановки, вынуждены были заново родить Мерсо и окрестить его Артуром. Таким образом, принципиально безымянный главный герой Камю, «называемый Мерсо» и только так, в том числе в сценах заседания суда над ним (всего в романе его фамилия, не сопровождающаяся никаким именем, упомянута лишь 9 раз, в том числе и прежде всего в его «внутренних монологах», из которых роман и состоит), получает нормальные человеческие ФИО и предстает перед «итальянским» киноправосудием как Артур Мерсо.
Озон не называет Мерсо висконтиевским именем Артур. Однако, он воспроизводит сам акт именования безымянного, и в этом его третий великий призыв и воспитательный жест. Он даёт имя (и фамилию) тому самому убитому Арабу, который никогда и никак не называется (даже по фамилии) в тексте романа, а первой фразой своей экранизации делает не знаменитое Начало «Сегодня умерла мама…», а «Я убил араба». Вместе с именем убитый брат Джамили получает одинокую романтичную могилу на высоте живописного холма, освещаемого лучами закатного солнца (зримый европейский символ вечной индивидуализированной Славы), которой позавидует любой алжирец 1930-х, а также недолгий «индивидуализирующий» крупный план разглядывания волосинок на теле и лице… Кто это смотрит на него столь пристально и извинительно? Явно не Мерсо, так как мы видим араба в столь интимном приближении за пару секунд до того, как едва различающий что-то Мерсо пять раз выстрелит в его принципиально безымянное тело (тело того или другого из этих арабов, из тех, кто…). Помимо прочего, первыми титрами в новой экранизации становится название фильма «Посторонний» на арабском языке, а в контексте «воскрешающей» интерпретации режиссера, похоронившего убитого араба с именем, фамилией и должным благоговением, отблеск иного, «чужестранца», постороннего, невольно падает именно на жертву мсье Мерсо.
Постколониальное высказывание режиссёра и понятно, и приятно, и наивно одновременно. Оно торчит из тела Постороннего-романа, как вывих протеза, которого там не могло быть, который в нем не приживётся: проклятье «алжирского вопроса» прошло через судьбу Камю и было яркой частью его действий и высказываний, но простым расставлением ФИО и подписанием надгробий сегодня этот вопрос не решить, даже с учётом его новой актуализации. Я не философ какой-нибудь, я просто экранизирую школьную классику, – дал понять Озон в беседе со зрителями. Экранизировать школьный хит – это дело ответственное (а у вас в Москве задают в школе читать «Посторонний» Камю? – уточнил он у зрителей; предварительно, правда, спросив, а читал его кто-нибудь из присутствовавших в принципе) и безнадежное по умолчанию. Ролан Барт, известный читатель Камю, говорил в таких случаях: классики – это те, кто изучаются в классе; те, кого изучать в классе, в школе, «с руки» и удобно. Сам Барт тоже вслед за Камю стал таким же вот классиком, сложно сказать, хорошо ли ему им сейчас оставаться. Только знакомой со школьной скамьи необходимостью «классной работы» с романом Камю (пересказа в 3-м лице, анализа «биографических мотивов» в произведении, художественного выражения авторской позиции осуждения смертной казни и т.д. и т.п.) я могу объяснить массовый зрительский успех экранизации романа «Посторонний» Озоном в современной Франции. Возможно, они узнают себя «в школе и дома» в этой классной работе по прописям. Текст Камю в ней услышать/узнать невозможно, зато он (Камю, текст) работает противоядием против наивного озоновского залечивания. «Индивидуализировав» на западный манер убитого араба, экранизатор экранировал полуденную прямоту признания от первого лица, переписав в «двойной листочек» главную мысль автора. Не забыв, разумеется, о «радостях жизни» и красоте красивости, подав её в стиле кино 90-х: мужская рубашка на голое тело дактилографистки Мари, выскакивающей на лестничную клетку посреди французского Алжира – милый привет совсем другим местам и временам; впрочем, главная мысль «не об этом».
Кстати, о биографическом/дактилографическом. Режиссёр много работал в архивах, общался с наследниками, и конкретно с наследницей – дочерью Камю. Она подтвердила ему автобиографическую достоверность «маминого рассказа» из «Постороннего»: «…оказывается, отец ходил смотреть на казнь какого-то убийцы. Ему становилось плохо при одной мысли об этом зрелище. Но всё-таки он пошёл, а когда вернулся домой, его рвало почти всё утро» («Посторонний», перевод Норы Галь). Эпизод (нередко упоминаемый Камю и в других романах), оказывается, и в самом деле случился с его отцом и был рассказан ему матерью, что лишний раз убеждает Озона ввести криптосновидческую «встречу с матерью» по пути на эшафот и экранизировать «рассказ матери» об отце. Знакомым пусть и кратко с биографией Камю и его «опытом матери» этот озоновский «правдивый и документальный» киноэпизод не добавит биографизма и лишь усилит шаткость искомой параллели Камю-Мерсо. Однако остаётся тот же ключевой вопрос: кто говорит? кто видит это? – Сестру убитого у неанонимной могилы? Матушку Мерсо на пути к виселице? Брови и плечи араба, поджидающего на солнцепёке? Биографизм добавляет эффекта «реальности» и убедительности этим важным фантазиям экранизатора. А без подобных костылей они и вовсе кажутся лишь «актуализирующей» обёрткой для классика.
Яна Янпольская
Яна Янпольская – доцент кафедры Современных проблем философии РГГУ, переводчик, специалист по социальной и современной французской философии.