Кадзухиро Сода живёт в Нью-Йорке уже около двух десятилетий, но снимает кино почти исключительно в Японии и о Японии, – как документалист со стажем он прекрасно понимает необходимость сохранять дистанцию со своими персонажами. Правда, во время эпидемии COVID-19, когда удерживание дистанции стало повсеместным и вынужденным, режиссёр решил бежать из американского мегополиса в японскую деревушку и снимать там… котов. Камера Соды не впервые останавливается на пушистых мурлыках; коты были его персонажами ранее в фильмах «Мир» и «Шельфовое море». Оттуда можно узнать, например, что тесть Соды годами подкармливал целую кошачью колонию в поисках утешения и спокойствия после тяжёлых дней работы с пациентами с инвалидностями. Чего-то подобного искал, вероятно, и его зять-режиссёр, снимая «Кошек храма Гокогу». Максим КАРПИЦКИЙ смотрит фильм Кадзухиро Соды и обнаруживает, что и у режиссёра, и у его героев – котов и людей, – есть чему поучиться.
«Кошки храма Гокогу» (Gokogu no Neko)
Реж. Кадзухиро Сода
Япония, 119 мин., 2024
Говорят, что все коты гуляют сами по себе, однако этот трюизм граничит с глупостью. Даже бездомные коты вроде тех, что обитают близ японского храма Гокогу в прибрежной деревушке Усимадо, включены в антропогенный ландшафт. Говорят, что в документалистике возможно чистое наблюдение, однако даже классик «прямого» кино Фредерик Уайзман лишь создавал его иллюзию, тратя долгие часы на то, чтобы «вжиться» в среду, и уже при монтаже стирал следы собственного присутствия. Фильмы же Уорхола вроде «Сна» (Sleep, 1963) или «Эмпайр» (Empire, 1965), и вовсе предполагают подмену объекта наблюдения взаимодействием глаза и техники. В первых же кадрах фильма Кадзухиро Соды «Кошки храма Гокогу» эту иллюзорность невовлечённой съёмки демонстрирует рыжий живой кот Чата-кун, шумно играющий с котом дохлым, – то есть с DeadCat, ветрозащитной насадкой для микрофона, которая собственно и была придумана, чтобы скрыть «лишние» элементы реальности, мешающие созданию эффекта присутствия. Режиссёр может стремиться к нейтральности, но у окружающей его среды свои планы, и она неизбежно в той или иной степени взаимодействует с ним, отвечая на вызов камеры.
Кадзухиро Сода не скрывает ограниченности своей позиции наблюдателя. Фиксируя происходящее в деревушке Усимадо, Сода вместе с тем на время съёмок становится одним из её поселенцев. Режиссёра вносят в списки помогающих проведению местного праздника, к его жилью прибивается тот самый рыжий кот, а соседи активно предлагают ему, что стоит снять, и расспрашивают о модели камеры. Жители деревни становятся героями его фильма, тогда как в свою очередь режиссёр становится объектом их интереса и даже критики. Иногда Сода прислушивается к советам, иногда – нет. Отношение режиссёра к своим героям, – как к животным, так и к людям, – и их отношение друг к другу отчасти схожи. Здесь человек человеку – кот, и все «сами по себе», однако включены в сети постоянных взаимодействий (рыбаки, скажем, годами приезжают на одно место и знают друг друга в лицо, но не по имени, и редко разговаривают). Сода не навязывает происходящему сентиментального обрамления. Даже когда кошка старательно добывает пропитание своим котятам (возможно, последним в её жизни), и камера долго следует за ней по пятам, то никакой закадровый голос не лезет из кожи вон, чтобы придать ей дополнительные «человеческие» черты.
Герои-люди «Кошек храма Гокогу» также, как правило, скупы на эмоции. Например, когда редкие приезжие посетители спрашивают, где найти «кошачий храм», местные обыкновенно со сдержанным неодобрением поправляют: «Ничего подобного у нас нет, но так уж вышло, что на территории Гокогу их живёт довольно много». В отличие от популярного у туристов буддистского храма кошек Готокудзи, храм в Усимадо – синтоистский и куда более «серьёзный», он посвящён памяти погибших во время войны. Отчасти поэтому, а не только ради праздного любопытства Кадзухиро Сода расспрашивает у старожилов деревни, помнят ли они войну – некоторым действительно есть что рассказать. В ходе разговора выясняется, что один из них, довольно бодрый 88-летний старик, ещё не ушёл на пенсию, хотя и отзывается о своих рабочих обязанностях с юмором, мол, сидит у телефона и ничего не делает, кроме как иногда знакомым звонит. К котам, как и большинство местных, старик относится скептически: гадят повсюду, а пользы от них никакой. Одна старушка, божий одуванчик, радостно рассказывает режиссёру, как натягивает в саду сетки с шипами, пусть и не особо острыми, чтобы отпугнуть непрошенных пушистых вредителей. Правда, враждебность жителей по отношению к котам слегка наигранная: подобным образом, возможно, и ваша бабушка жаловалась на «проклятых аспидов», при этом никогда не забывая их покормить. И коты, и пожилые сельчане, да и режиссёр – мастера организации и поддержания дистанции: вот и в финальных кадрах, посвящённых памяти ушедших из жизни за время работы над фильмом людей и животных, все они опять одновременно вместе, аккуратно распределённые на серии мемориальных кадров, но также и сами по себе – каждый на своём отдельном портрете.
Максим Карпицкий