От Калигари до Биберкопфа. Венок рецензий Киора Янева

     

    Лучшие тексты о кино подчас находятся совсем не там, где их ожидаешь увидеть. Например, в художественном полуфантастическом романе Киора Янева «Южная Мангазея», который требует себе читателя, воспитанного как минимум на прозе Саши Соколова, есть прелюбопытнейшее «Приложение», поименованное «Фильмотека, просмотренная Викчем на лопатках Черенковой». Это своего рода «Стихотворения Юрия Живаго» – неотъемлемая часть текста, обладающая, тем не менее, самостоятельным значением и своеособым очарованием. С любезного разрешения Игоря Булатовского (Jaromír Hladík press) Cineticle републикует несколько «кинорецензий» Янева, объединённых «немецкой» темой, слог которых – плоть от плоти романа, который заставляет не просто задуматься, а провалиться в процесс мышления.

     

     

     

    «Кабинет доктора Калигари» / «Das Cabinet des Dr. Caligari» (Роберт Вине, 1920)

    В сумрачном саду мимо Франца, ведущего беседы о привидениях, скользит его невеста Джейн, похожая на Беатриче. Затем картинка искривляется и пузырится, как на застопорившейся кинопленке, набухая лепестками лишь ей, Джейн, ведомых миров. Первым в такой мир за ней в состоянии ясновидения последовал ярмарочный сомнамбула Чезаре. Чезаре – лишь инструмент воли пришлого доктора Калигари, простёршейся над родным городком Джейн. Однако, нагнав умопомрачительную проводницу, Чезаре вновь впадает в сомнамбулическое состояние. Обморок сомнамбулы дырявит городок, так что вместе с хозяином они попадают в другую, давно канувшую историю. Она заключена в голове ещё одного Калигари – директора дома скорби. Вскоре, разоблаченный Францем, душевнобольной директор облачается в смирительную рубашку. Франц следует за своей невестой в парадную залу, где та, отвергая его, представляется королевой. Её новый мир столь искривлён, что с этого крайнего лепестка космической Розы Франц низвергается во тьму внешнюю.

     

     

     

    «Восход солнца» / «Sunrise – A song of two humans» (Фридрих Вильгельм Мурнау, 1927)

    Усушка, утруска и ферментация городской женщины отправляет её в отпуск в виде лилитообразной героини. Для витья городского гнездилища она вытягивает рефлекторные жилы у сельского любовника, опьяняя их брагой «Большого лилитиного яблока». Любовник – владелец сельских нив с женой в виде еле различимой корпускулярно-волновой субстанции. Вероломно почти придушенная, обманутая жена обрела силы, войдя в резонанс с приходским колоколом. С большой амплитудой пульсируя, она бежит к остановке трамвая, едущего в «Большое яблоко», испуганный муж следом. В городе он имеет возможность наблюдать, как его сельхозинвентарная супруга, подвергаясь различным вариантам трактирно-цирюльно-фотографической обработки, приходит в пограничное состояние и уже сама природа довершает начатое, на обратном пути разверзая хляби небесные и, точно бедную Лизу, окуная её в иной мир.

     

     

     

    «M» (Фриц Ланг, 1931)

    Во всех смыслах самый-самый немецкий фильм вышел под значком метро, с подзаголовком «город ищет убийцу».

    Воздушный шар в виде летучего тролля, подаренный главным героем, психопатом Беккертом, невинной овечке, девятилетке Эльзи, сдувшись, напоминает карту Германии на столе полицейского инспектора Лохмана с суженным зрачком-Берлином. Город глядит сам в себя. Тревожная дрожь охватывает его от бельэтажей до подвалов, где с падших женщин, Герты и двух Елизабет, облетает пудра. Там мерцают фиолетовые флакончики и старинные зажигалки на газовом шланге. Причудливые блёстки и стёклышки подобны тем, которыми когда-то набивались потайные «секретики» и воробьиные склепики. Под детскую считалку про «черного-черного человека в черной-черной комнате». Повзрослев, она превращается в призывный посвист, «в пещеру горного короля». Под его такты из бюргерских квартир мимо витрин воскресших игрушек в берлинские подземелья устремляется паника, что вот-вот из тёмного угла выскочит второе «я» психопата Беккерта, на которого и ополчаются все защитные силы города, от вахмистров-самоваров до подонков веймарского общества.

     

     

     

    «Трёхгрошовая опера» / «Die Dreigroschenoper» (Георг Вильгельм Пабст, 1931)

    В отличие от пунктирного существования Джекила-Хайда: день – хороший, день – злой, хлыщеватый жульман Мекки Мессер ведёт две одновременные жизни. Первая – тайные разбои и копуляции Мессера в тесном городском лабиринте. Второе его воплощение – в шарманке. Это доступные всякому взору картонные иллюстрации того, что первый, плотский Мессер делает в данный момент, содрогаемые ветром под вой шарманщика на городской ярмарке, так что немудрено, что и телесная ипостась Мекки провоцирует окружение разражаться балаганной арией в самый неподходящий момент. Его расщепленная, облегченная жизнь моментально подхватывается вертихвостным подолом Полли, дочери Пичема, короля уродов. У каждого из которых все силы отданы гипертрофии одного члена – руки, уха, глаза – за счёт остальных. Так как Полли венчает эту силовую пирамиду, все составные формы принцессы идеально развиты. Сия прельстительная мощь увлекает лёгкого Мекки сначала на танцевальное дно, а затем на голый чердак, вольно подхватывая из встречных антиквариатов и галантерей аксессуары брачного чертога с дружкой – главполицаем. В дальнейшем Мекки перелистывается с крыши в тюрьму и бордели, Полли же, заменённая нищими на настоящую королеву, становится начальницей карточного банка, где тасует всех, собранных как бумажки, персонажей трехгрошовой оперы.

     

     

     

    «Шанхайский экспресс» / «Shanghai Express» (Джозеф фон Штернберг, 1932)

    Что делать, если цветущий вид подруги в сыром английском саду кажется пресноватым? Нужно подвергнуть его пряному воздействию заморских почв. Что и проделал садовладелец, колониальный доктор Харвей, бросив свою возлюбленную посреди микробного роения революционного Китая. Там даже земля тлеет под ногами. И произошла метаморфоза. Подобно Фениксу, из малокровной англичанки через пять лет образовалась шанхайская Лилия – бутон в перьях на пронизывающем рыхлую страну стебле шипастого экспресса. Солдатские штыки цепляют сочную пристанционную живность, красотка, кажется, вскоре распустится в столице мандаринов. Однако революционная длань срывает цветы удовольствий. Героиня может стать лилией долины нового Китая. Но его любвеобильный вождь получает удар в спину от дрожащей кучки европейских пассажиров и гейш. Там же случился и доктор Харвей, обретающий второе зрение. Экзотической Лилии предстоит возвращение в метрополию.

     

     

     

    «Под мостами» / «Unter den Brücken» (Хельмут Койтнер, 1944)

    Силезия, откуда бежит Анна, – единственная упомянутая местность, куда стягивается реальная история 1944 года, приоткрывая фильмовый мир – Инфра-Берлин с водной сетью, где река Шпрея – это продолжение Нила из египетской Книги мертвых, а владельцы баржи забивают водоплавающих птиц, предварительно дав им имена и выдрессировав те же повадки, что суть у знакомых портовых шлюх.

    Хотя Хенрик и Вилли видят наивную беженку на мосту слёз, после того как перстнерукий столичный художник изобразил её нагой, она не сигает вниз, но бросает в гибельную топь десять рейхсмарок. Речники употребят их на билет в художественный музей и дизельный мотор, чтобы доплыть туда после того, как муза целомудрия переночует у них, вдохновив окружающих квакш на концерт. Сладостный ветерок лягушачьих духовых способностей утешит водяных дирижёров, поднимая локон у музы, к которой они явятся домой, не обнаружив её прелестей в музее. Прядка указует не на голый портрет, но на наружную стену, где реклама роттердамского табака расслаивает светотени. За их сияющей частью Хенрик поведет баржу во фландрские закаты Роттердама, а теневой останется управлять Вилли, манипулируя по будням берлинским портовым краном, на выходных же – лодочкой, всплескивая тину вокруг силезки, работницы картофельного магазина, до тех пор пока под ноги ей не кинется шпиц с вернувшейся баржи. Выдрессированный Хенриком, он юлит за своим хвостом, обучая Анну плетению соблазнительных фландрских кружев, чем она и будет заниматься, согласившись стать одной – на двоих – корабельной женой.

     

     

     

    «Долина» / «Tiefland» (Лени Рифеншталь, 1954)

    Лассо пастуха Педро пускает камень в оскал облезлой волчицы, сверкая, как молния, растопившая местный ледник. Небесная лава низвергается в долину к готическому трамплину рогов барских быков. Меж ними золотым веретеном крутится тореро – маркиз Роккабруна. В уже тусклом виде вода падает по крестьянским окрестностям – в широкие поля сомбреро, что, точно приводные колёса, взвинчивают затесавшуюся в селении яркую цыганку Марту, пока та пращой не отлетает назад, к альпийским перевалам.

     

     

     

    «Берлин-Александерплац» / «Berlin Alexanderplatz» (Райнер Вернер Фассбиндер, 1980)

    Франц Биберкопф (Боброглав) – продавец фашистской газетки, шнурков и галстуков в районе берлинской площади царя Александра Павловича. Площадь благодаря строительству одноимённой станции метро стала местом эрозии классического прусско-петербуржского стиля. Вначале вполне себе прусский плац обрёл «новую вещественность». «Новая вещественность» – особая прусская эротика. В фильме показан её идеал – улочка «Вавилонова долина». «Вавилонова долина» – образ обычной берлинской бюргерши, в которой зияет экзистенциальная пустота той или иной конфигурации и размеров. Ей необходима «бобровая голова», с особо конфигурированной психикой, способной эту пустоту наполнить. Тот, кто хочет производить впечатление на берлинок, должен как можно чаще бывать на Александерплац. Александерплац – градостроительный инструмент фабрикации берлинских кавалеров. Угловатая, нечеловечьих пропорций архитектура хлопает по лбам и по бокам, со временем формируя бобровую голову той или иной степени причудливости. В прологе Франц Биберкопф – обычный жиголо с усиками – был ещё мало интересен для своей подружки Иды, собравшейся его бросить. Раздувшись от ревности, жиголо убил её скалкой для взбития сливок. От удара наполнявшая его человеческая сущность сжалась и сбилась в левую сторону, охраняемую ангелом Саругом. Правую руку он потерял во время грабежа, выброшенный Райнхольдом, бандитом с Александерплац, под машину. В таком обрубленном виде герой стал Биберкопфом, идеально подходящим для молоденькой шлюшки Мице, и, заведя канарейку и патефон, стал счастливым сутенёром. В 14-й серии, апокалипсическом эпилоге, Фассбиндер предлагает ещё целый спектр – от Босха до Фрейда – причин, формирующих «бобровую голову».