Исключённые в кино, исключённые кино, исключённые из кино. Тема номера сложна, а для некоторых авторов, услышавших её и сразу же отказавшихся наотрез, оказалась невозможной, нереализуемой. Казалось бы, что может быть проще? В кинематографе те, кто из него исключены – и режиссёры, и персонажи фильмов – более многочисленны, чем те, кто устроился в нём и успешно свой век вековал. Но нет, оказалось не всё так просто.
Когда раскрываешь тему исключённости (не путать с исключительностью, пусть эти два состояния и имеют некое общее пространство), исподволь задаёшься вопросом: а насколько исключён тот или иной режиссёр или персонаж? Вопрос неверно поставлен, как и все вопросы в области компаративистики, которая прилагается к тем пространствам, где она невозможна. Действительно: Орсон Уэллс был больше исключён из кинематографа, чем Пьер Паоло Пазолини? Странный, даже глуповатый вопрос.
Но насколько бы такой вопрос ни был неправильным, он порождает в авторе тревогу и желание найти граничный случай – самого исключённого исключённого. И именно это желание при трезвом понимании невозможности его утоления в самом начале прикосновения к теме уничтожало её в зародыше. Авторы исключали себя из номера, не увидев возможности написать о случаях исключённости.
Но были и другие, которые бесстрашно обратились к заявленной теме и написали текст об исключённых разных родов и видов. Получился номер-конволют, в котором собраны разнообразные тексты – от серьёзно эшелонированного современной философией исследования до текста-мистификации, от аналитического текста о (само)исключении до стихотворения в прозе. Конволют, но не miscellanea, не номер-собрание всякой всячины, так как в каждом тексте есть социальная, политическая или даже онтологическая подкладка.
Сейчас уже всё стало понятно: затевать номер об исключённых в журнале, который является образцом исключённости в кинокритическом пространстве – это плеоназм, доказательство аксиомы. Впрочем, иногда неплохо высказать это ещё один, может быть, последний раз.
Алексей Тютькин
