Охотник

Автор: Эдуард Шелганов

 

Реж. Бакур Бакурадзе

Россия, 124 мин., 2010 год


 

Конформизм в условиях утраты суверенитета это – коллаборационизм.

Первое, что удивляет в этом фильме – почему «Охотник»? Главный герой отчетливый свиновод, выходит на охоту два раза. Выходит и  не охотится,  сразу попадает где-то за кадром в кабана, добывает его.

Что это за охота? И почему сразу – «Охотник»? Допустим оригинальную версию -   все это  выражение личной неприязни  автора к бытованию свиней в диких условиях.

Эта неприязнь коррелириует с несчастьем женщины из Петербурга, в которую влюбляется охотник-свиновод. Потаенная фурия, предполагаемо лихая и вызывающая в далеком Петебурге, понурая и покладистая  в условиях отбывания срока,  тщетно скоблится  в склизких интерьерах  свинофермы.

Такая вряд ли позарилась на хмурого и приземистого свиновода, вряд ли его заметила в своем высокомерном  Петербурге.

А тут, пригнутая к земле  укладом российской тюрьмы, втиснутая в тесные, необратимые обстоятельства  свинопроизводства,  рада прильнуть к надежному, укорененному в мясодобыче  человеку. И все же, за кем он охотится, этот невеселый  свинохозяйственник?

Может его необъяснимое  влечение  к раздавленной судьбой далекой петербурженки это – блуждающая авторская  метафора  греховыведения, где свиньи видятся традиционным фильтром бесовского наваждения,  фильтром очищающим, оставляющим только необходимое?

Это минимум  человеческого стыдного выживания, выживания вне образа и порывов.

Образов нет – летчик-герой, а в фильме есть и такой фон,  канул, не найти следов его высокого парения. Страны, где его подвиг был значим – тоже нет. Женщина из Петербурга тщетно надорвана и опалена. Но есть свиньи и есть простая необходимость накапливать свое пребывание, преобразовывать свое присутствие в видимость и явность своих потребностей

Этот охотник, который не охотник,  держит свиней – эквивалент земной жизни, весомый ее признак, некий краеугольный камень, санитарный минимум очевидности и  целесообразности.

Не случайно, когда на ферме появляется гостья из далекого Петербурга, вскорости умирает одна из свиней -  искупительная жертва будущей порывистой связи «охотника» и исчерпанной безответным городом женщины.

У «охотника» есть жена, статная и румяная,  близость с которой  показана пресно и скучно. Взаимность между фермером и петербуржской зечкой представлена волнующе, почти режуще. Притупленные размеренностью свиноводства чувства нуждаются в надрезе, ране. Однако, это нужда недолгая, почти сувенирная.

Устойчивая, незыблемая глубь салодобычи возьмет свои и ее  инерция вскоре обнаружит свою непобедимость.

В этом внутриутробном  жизнедействии есть свое преображение, пусть хрюкающее и стоящее на четырех копытах, но стерилизующее хаос и опасную непредсказуемость человеческой неопределенности.

Держитесь свиней, а значит, простоты жизнеобеспечения, и будет вам счастье – таков, возможно, тихий авторский посыл.  Так защищённее и очевиднее в мире размытых понятий и границ.

Автор  заворожен  гипнозом технологической последовательности  фермерского уклада: погрузкой  и выгрузкой мяса, спариваниями свиней, захоронениями и разделками туш, подробностями зернофасовки.

Бакурадзе  почти засасывают  различные производственные схемы – и даже  механическая выгрузка навоза вызывает в нем почтенное оцепенение, занимая значительное экранное время. Некуда торопиться – отбегались – таков, возможно негромкий, но въедливый пафос режиссера.

Кажется, Бакур  нашел для себя что-то такое, что нельзя отменить. Это касается не только признаков жизни, но и поводов для кино. Элементарные и неизбежные процессы – первичная изнанка выпотрошенной души, разложенной, сведенной к мушиным проявлениям на фоне разложения. Ползать по руинам и обнаруживать следы покинувшего их  духа – все, что остается гражданам некогда большой страны.

Но это еще не все. У фермера есть сын-калека,  одна рука у него не действует. Мальчик наблюдается у врача, ездит с отцом в санаторий, учится стрелять, интересуется  летчиком-героем, выпускает на волю енотов из сарайчика отца. В мальчике воплощается известная заповедь: пусть ваша правая рука не знает, что делает левая. Правая рука мальчика ничего не делает.

В финале фильма «охотник»  убивает очередного  кабана намеренно неудобно – одной рукой стреляя из ружья, доказывая и себе, и зрителю будущую дееспособность сына. Это очень неявный, почти слепой финал и, не акцентируй автор  в различных интервью свое режиссерское решение, этот финал можно  и не заметить. Но, как бы там ни было, последний аккорд «Охотника» позволяет зрителю остаться спокойным за жизненные перспективы, выбранные  свиноводом.

В этом финале есть и некоторое лукавство, легкое егоженье, суетливость, подчеркивающая отсутствие совести в той основательности, которую олицетворяет фермер.

Зачем ему излавчиваться  в стрельбе по кабану, примеряя на себе  изъян сына, преодолевая его? Не потому ли, что нет иных, более весомых  перспектив, кроме ловкости и цепкого проворства   в  варианте жизни, представляемой свиноводом-охотником.

Чуда не будет, поскольку его уже не было – свинцовая истина выживших после катастрофы. В таком отрицании невозможного нет воздуха. Воздуха  нет и в фильме Бакурадзе, там даже дышать некому – выжило только мясо, чтобы умирать, чтобы жить дальше.  Бесконечно унылая цепочка. Зритель вынужден не смотреть подобное кино, а щупать его пальцами режиссера, слепо перебирающего плотность быта.

В этом кино нет движения, кроме движения транспортера, перемещающего навоз – наглядного, почти игрушечного. Выбор новороссийских  режиссеров, выбравших наблюдение за бытоописанием различных форм утиля  более анимационен, чем кинематографичен.

Зрителю предлагается уткнуться в то, что и так рядом с ним, уткнуться в шевеление. Режиссура, в таком случае, оказывается не элементом текста, а вариантом телевикторины, непредсказуемой в своей ограниченности.

В таком кино есть нечто от волшебства  дикоплеменного артефакта, но вот только смотреть на него в течении традиционных полуторачасов – ничем не оправданное мучение.

Постепенно узко экспортная ориентация  российской  государственной модели захватывает все формы жизни общества. Парализовав изнутри, его стремятся показать складным снаружи, найти в его обесточенности прилавочное обаяние.

Режиссер – выбор не профессиональный, а этический. Автор или торгует положением своих персонажей или пытается найти  выход для них. Жаль, что в режиссуру приходят те, кто не нашел  с людьми общего языка, поскольку общность мычания – не язык.  Именно поэтому мы в российском кино видим не  формы речи, а варианты тюнинга человеческой  неподвижности, ощущая себя заложниками не только положения вещей, но и художественного азарта.

И становится понятным,  что за охота вокруг. Что придумает следующий новоавтор, втюхивая зрителю прочно застрявшую внутреннюю оцепенелость – свой  очередной «Бумер», «Край», «Коктебель», «Молох»?

На этот вопрос отвечает, как обычно, невидимая, но цепкая и любознательная  рука рынка, чаще всего внешнего, он избирательнее. Люди молчат.

Вот и Ия Савина умерла.


главная о насархиврежиссеры | журнал

Copyright © 2010 - 2015 Cineticle. All rights reserved | Design by GreenArtProject