Рэймон Федерман. Тсс… История одного детства

 

Рэймон Федерман – еврей, француз, американец, знаток творчества Сэмюэла Беккета, писатель, превративший свою жизнь в текст, свидетель, о книги которого разбиваются отрицатели Холокоста. Благодаря разрешению издателя, поэта и переводчика Игоря Булатовского, мы сегодня предлагаем вашему вниманию фрагмент его книги «Тсс… История одного детства», опубликованной в издательстве Jaromír Hladík press в 2020 году.

 

Тсс…

 

 

 

 

 

 

Это тсс, как я уже много раз говорил, было последним словом, которое я услышал от своей матери в тот невесёлый июльский день 1942 года, когда передо мной закрылась дверь чулана, где она меня спрятала.

 

Тсс, прошептала моя мать. И тринадцать первых лет моей жизни поглотил мрак этого чулана на четвёртом этаже нашего дома. Маленьким я жутко боялся темноты и не осмеливался один выходить по вечерам в уборную во дворе, потому что там было слишком темно; я дрожал от страха, когда приходилось спускаться в погреб нашего дома за углём для печки; я пугался темноты и бегающих в погребе жирных крыс: так вот, я просидел в этом темном чулане целые сутки, в растерянности и ничего не понимая.

 

И только через много лет я понял, что именно мать хотела сказать мне этим тсс.

 

Она хотела сказать мне: Если ты не будешь говорить. Если ты будешь сидеть тихо. И молчать. Тсс! Ты выживешь.

 

16 июля 1942 года в полшестого утра, когда французские полицейские, выполняя грязную работу гестапо, пришли арестовать нас, потому что мы были евреями, а значит, нежелательными элементами, я протирал заспанные глаза и не понимал, почему мать сунула шорты, рубашку и сандалии в руки своему полуголому сыну и затолкала его в эту дыру.

 

Почему меня?

 

Почему не мою сестру Сару, которая была на два года старше и сумела бы лучше выкрутиться?

 

Сара уже работала. На заводе. Она была сильнее меня. Она была независимой. Да, почему не сестру? Я был ещё школьником. Хотя уже не имел права заходить в некоторые места из-за своей жёлтой звезды. Школьником робким и пугливым. Да ещё и рахитичным.

 

Да, я часто задумывался: почему меня?

 

Из-за того, что я был единственным сыном в семье? Ради того, чтобы наша фамилия сохранилась? Потому что мать обожала меня и знала, что, несмотря на робость, пугливость и мечтательность, я довольно упрямый и сумею пробиться в одиночку?

 

Мой бедный сын, говорила обо мне мать, упрямый как осёл, и всё витает в облаках. Но мать знала, что я сумею выжить. Мать знала.

 

Однако всю жизнь я задавался вопросом и не находил ответа, почему меня, а не сестру Сару? Или моих обеих сестёр? Почему меня одного?

 

Если ты не будешь ничего говорить. Если будешь сидеть тихо, молча, ты выживешь и однажды расскажешь, чтó здесь произошло. Думаю, тсс моей матери означало именно это.

 

Десять лет, которые последовали за моим пребыванием в чулане, действительно были годами молчания и одиночества.

 

Сначала три года молчания и одиночества на ферме в департаменте Ло и Гаронна.

 

Об этом я рассказал в книге «Возвращение к навозу».

 

А ещё молчание и одиночество в Америке – нет, loneliness, это ещё хуже одиночества, – первые годы, когда мой родной язык во мне мало-помалу исчезал, а другой язык – иной, странный – мучительно формировался в моём рту и в моём теле.

 

Обо всём этом я рассказал в книгах «Удвой или сдайся!» и «Горькое Эльдорадо». Повторяться незачем. Сейчас я хочу рассказать о том, что происходило до чулана.

 

Это тсс было первым словом той книги, которую мне предстояло – и мать знала это – когда-нибудь написать. Да, мать знала, какой я есть и кем стану потом.

 

Но она также знала, что до того, как прийти туда, куда я шёл, до того, как прийти к этой книге, мне предстояло много вытерпеть, много выстрадать, даже если я не понимал почему.

 

Наверное, поэтому мать, закрыв за мной дверь, тихо заплакала.

 

Как назвать тот ужасный момент? День счастливого везения? День рождения? Спасение? Или его надо назвать началом долгого отсутствия меня самого?

 

В тот день, во мраке я, возможно, стал мифическим существом. Как Орфей. Но не тот Орфей, что распевал любовные песни в подземелье смерти. А Орфей, который благодаря силе своих рук сумел выбраться из-под каменной глыбы, где был погребён заживо. Да, позднее, когда я наконец вылез из своей дыры и на цыпочках спустился по лестнице, я понял, что стоит мне обернуться, как произойдет что-то невыразимое. Излишек моей жизни будет изобличён как ненастоящее воскресение.

 

Но теперь я осознаю, что всю жизнь боялся света, излучаемого человеческой кожей. А ещё знаю, что смерть – это не то, что само собой рассасывается. Смерть – это место, в которое проникают, как в чулан. Возможно, зародыш, скорчившийся в этом чулане, должен был в нём навсегда остаться и трепетать во мраке, чтобы обойти смерть. Но зародышу всё же пришлось выплыть из своей колыбели-могилы, иначе он никогда не познал бы силу, которую придает отчаяние, и наивность, которую порождает необходимость.

 

В своей жизни, дабы унять воспалённый ум, я ещё не раз обращался к прошлому и пытался переиграть всё, что выпало на мою долю до того, как передо мной закрылась дверь чулана. Я пытался переиграть своё детство, но у меня ничего не получалось.

 

Это было, как если бы я смотрел какой-то фильм задом наперёд. Я хотел вернуться вспять. Вернуться к началу. К началу своего приключения. Я хотел заклясть изначальную необъяснимость. Хотел, чтобы в моей жизни не было ни смирения, ни покорного согласия.

 

Я знаю, что невозможно вернуться назад, но я хотел почувствовать то, что чувствовал прежде… Прежде! Какое странное слово! Мое прежде было чем-то неопределённым. Его было так трудно достичь, трудно найти и…

 

Заглавная иллюстрация: Семья прощается с ребёнком перед его депортацией в лагерь смерти Хелмно (акция “Gehsperre”). Польша, Лодзинское гетто, сентябрь 1942 года.

 

Рэймон Федерман. Тсс… История одного детства / Перевод с французского Валерия Кислова. – СПб.: Jaromír Hladík press, 2020. – 224 с.

 

 

– К оглавлению номера –