Неизвестное произведение известного писателя – разве это не парадокс? Парадокс, но в данном случае разрешимый. Впервые на русском языке Cineticle представляет фрагменты из романа Андре Жида «Затворница Пуатье» в переводе Яны ЯНПОЛЬСКОЙ. Хотя этот роман вышел ещё в 1930 году в издательстве «Галлимар», он до сих пор был скрыт от русскоязычного читателя. Пусть французская Википедия считает это произведение Жида «романом», «Затворница Пуатье» скорее является документальной повестью, а местами даже репортажем; другое дело, что совсем нечасто за репортажи берётся подлинный и прославленный романист. Этот, поневоле заповедный, текст Жида можно назвать краеугольным камнем 30-го номера Cineticle: тема исключения подана в «Затворнице» в самом исключительном разрезе – «мы исключаем, нас исключают, но бывает так, что мы исключаем самих себя».
Предисловие издателя. Андре Жид (1869-1951), лауреат Нобелевской премии по литературе, в течение всей жизни был озабочен проблемой судебной несправедливости. В 1912 он был избран в ряды присяжных заседателей и участвовал с 13 по 25 мая в заседаниях суда города Руан. Своими впечатлениями он поделится в «Воспоминаниях присяжного заседателя».
В 1930-м он основывает при «N.R.F.» [1] издательскую серию с говорящим названием: «Не судите». В ней он предлагает публиковать «насколько возможно правдивую» хронику и документацию процессов, которые оказались камнем преткновения для суда и весьма сложно объясняются с точки зрения традиционной психологии.
Первым из процессов, материалы которого публикует Андре Жид, стало дело «Затворницы Пуатье» [2]: 22 мая 1901 года главный прокурор города Пуатье получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что мадемуазель Мелани Бастиан, 52 лет от роду, в течение 25 лет содержится в заключении в доме её матери (вдовы бывшего декана Факультета Литературы в Пуатье) в поросшем грязью помещении среди самых чудовищных нечистот. Как вышло, что обвиняемые по этому делу мадам Бастиан и её сын, чья вина казалась столь очевидной, в итоге были оправданы? В изложении Андре Жида решение, вынесенное судом, становится понятным: оно исчерпывающе освещает это ставшее легендарным дело.
«…мне стало ясно, что все беды человека имеют единственную причину: неумение пребывать в бездействии, оставаясь в комнате»
Блез Паскаль. Мысли [3]
«Для получения чудовищного целого часто достаточно бывает сложить вместе множество мелких фактов, которые кажутся вполне простыми и естественными, если рассматривать их порознь»
Андре Жид. Фальшивомонетчики [4]
Не знаю, вправе ли я ставить свою подпись под изложением этой необычной истории – я не уверен. Попробую сделать безличный пересказ, заботясь лишь о том, чтобы связать последовательно все те документы и свидетельства, которые мне удалось собрать, никак при этом не проявляя себя. Вот как необычное дело, о котором здесь пойдёт речь, освещалось в газете «Vie illustrée» в 1901-м году:
ТАЙНЫЕ ДРАМЫ
ЗАТВОРНИЦЫ ПУАТЬЕ
«В Пуатье, на спокойной и тихой улице, носящей монастырское название – улица Посещения – жила весьма уважаемая в округе состоятельная буржуазная семья. Мать – вдова Бастиан [5], уроженка Шартрё, принадлежащая к аристократичному роду из Пуатье, проживала по соседству со своим сыном господином Пьером Бастианом, служившим ранее супрефектом в Пюже-Тенье на улице Шестнадцатого мая. Госпожа Бастиан де Шартрё, семидесяти четырех лет от роду, занимала дом, где до того жила вместе со своим мужем, бывшим деканом Факультета Литературы этого старинного провинциального городка. Её сын женился на испанке, более покладистой, чем сам он, однако в Пуатье он вернулся один. Дом, где он проживал, располагался напротив дома его матери. Третьим членом семьи была дочь, Мелани [6]: вплоть до двадцати пяти лет её помнят жизнерадостной и веселой, однако после она внезапно пропадает. Причиной, как все говорили, стала душевная болезнь. Поначалу мадам Бастиан де Шартрё поместила её в психиатрическую лечебницу, но позже, движимая жертвенностью и христианским милосердием, забрала её и самоотверженно ухаживала за ней сама вместе со старой сиделкой в своём скорбном доме с закрытыми ставнями, в который более никто из посторонних не проникал. Мадам Ренар, старая сиделка, четырнадцать лет прослужившая своим хозяевам, шесть лет назад даже получила медаль Общества Поощрения Добра по ходатайству Пьера Бастиана, который в знак принадлежности к роду голубых кровей также стал зваться де Шартрё. Этим почетным знаком благодеяния были одновременно отмечены как старая служанка, так и её добродетельные господа. Однако благочестивая госпожа Ренар умирает, и в странный дом, где часть окон закрыта ставнями на засовах, а из-за них иногда доносятся далекие приглушенные крики, поступают новые служанки. Одна из них не погнушалась пригласить в это суровое жилище бравого военного, лейтенанта гарнизона. Этот вояка, владеющий совком и лопатой лучше, чем штыком и винтовкой, не был столь же деликатен, как мадам Ренар и прекрасно знал, что анонимные письма никак не компрометируют их авторов. Именно такое письмо он и решает написать. Из этого письма некто Парке, которому подчиняется не слишком любопытная полиция Пуатье, узнает, что: 1. мадемуазель Мелани Бастиан вовсе не безумна; 2. что она уже двадцать четыре года содержится в заключении в грязной комнате с закрытыми ставнями, которую никогда не покидает, живя там среди нечистот, паразитов и крыс в полной темноте и почти без всякой пищи. Господа судьи, как и все те, кто безмерно уважал благонадёжное семейство Бастиан, охвачены запоздалым волнением. Они приезжают, взламывают дверь и обнаруживают бедное создание, прозябающее в немыслимых нечистотах».
«Что же произошло?.. Вот что рассказывают жители Пуатье: на двадцать пятом году жизни мадемуазель Мелани Бастиан полюбила и отдалась. Ходят слухи, что плодом этой связи был ребёнок. Говорят, от ребёнка избавились. И в наказание бедняжке за то, что люди считают грехом, а сверх того чтобы она молчала, благородная уважаемая безупречная мадам Бастиан де Шартрё навсегда убрала её с глаз человеческих, заручившись молчанием своего достойного сына. Она заключила Мелани в трущобы, где та чудом не умерла и где её и обнаружила полиция спустя двадцать четыре года».
«Ужасная драма, драма предрассудков, респектабельности и упрямой добродетельности, основанной на общественном лицемерии, но что ещё ужаснее, так это трусость свидетелей, которых вдруг обнаружилась целая толпа – все они целую четверть века глухо молчали, все то время, пока их речь казалась им небезнаказанной».
«Скрытность и упредительность всё ещё многими почитаются за благо, и именно они, питаемые страхом и упрямством, были в течение двадцати четырех лет преступной частью жестокой добродетели мадам Бастиан де Шартрё и её сына, добропорядочного супрефекта».
По самому тону этих публикаций мы уже можем судить о характере негодования, охватившего в тот момент общественное мнение. Как же могло случиться, что столь чудовищное преступление мадам Бастиан и её сына привело в итоге к тому, что обвиняемые были оправданы? Это должно стать понятным из дальнейшего.
Валентина Черви в роли миссис Берты Рочестер, сумасшедшей с чердака
Кадр из фильма Кэри Фукунага «Джейн Эйр» (2011)
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Итак, 22 мая 1901 года, главный прокурор города Пуатье получил анонимное письмо, датированное 19 мая, следующего содержания:
Господин главный прокурор,
имею честь доложить Вам о деле чрезвычайной важности. Речь идёт о женщине, находящейся в заключении в доме мадам Бастиан, живущей в течение двадцати пяти лет без должного пропитания, на кишащем паразитами матрасе, в грязи.
Получив это анонимное письмо, главный комиссар полиции города Пуатье, следуя регламенту и инструкциям прокурора, 23 мая в половине третьего явился по адресу в дом 21 по улице Посещения.
Одна из горничных, служащих у мадам Бастиан, девушка по фамилии Дюпюи, открыла дверь, услышав звонок:
– Мадам Бастиан?
– Мадам не принимает, она не встаёт с постели.
– Соблаговолите доложить мадам Бастиан, что я главный комиссар полиции и мне непременно нужно поговорить с ней.
Служанка поднялась на второй этаж и через несколько мгновений вернулась, сообщив:
– Мсье, мадам просит Вас обратиться к её сыну, который живет напротив.
Тогда господин главный комиссар постучал в дверь господина Пьера Бастиана. Однако ему также ответили, что мсье Бастиан не может выйти.
– Забавно, – ответил главный Комиссар, – в обоих домах никто не в состоянии принять меня. Сообщите вашему хозяину, что я главный комиссар полиции и имею для него важное донесение.
Мсье Пьер Бастиан принял главного комиссара. Тот сообщил:
– В анонимном письме сообщается, что Ваша мать держит в заключении Вашу сестру Мелани, которая вот уже двадцать пять лет находится в грязной заражённой постели; в письме также сообщается, что окно её комнаты остается заколоченным. И в самом деле, подойдя к дому, я заметил на третьем этаже окно с наглухо закрытыми ставнями. Не могли бы Вы проводить меня к Вашей сестре?
– Вы, собственно, кто? – спросил мсье Бастиан.
– Я главный комиссар полиции, Ваша служанка должна была доложить Вам.
– То, что Вам рассказали, отозвался господин Бастиан, – чудовищная клевета. Я не имею никакого отношения к этой истории; в конце концов, мои мать и сестра живут вместе в своём, а не в моём доме. Я уважаю желание матери оставаться в нём полновластной хозяйкой и никогда не вмешиваюсь в её дела.
– Как бы то ни было, – прервал его комиссар, – мне необходимо наглядно удостовериться во всем. Лучший способ снять с Вас подозрения – позволить мне увидеть Вашу сестру и поговорить с ней.
– Я не смогу позволить Вам увидеть ее, не уведомив предварительно её доктора. Только он знает, возможно ли без последствий попасть в её комнату. Моя сестра много лет страдает злокачественной лихорадкой и не может ни с кем видеться.
Отвечая на дальнейшие вопросы комиссара, господин Пьер Бастиан сообщил свой возраст, пятьдесят три года, и звания: доктор юриспруденции, отставной супрефект. Возраст его сестры Мелани: пятьдесят два года. Других детей у мадам Бастиан не было. Кроме того, Пьер Бастиан рассказал, что его сестра вовсе не оставлена без попечения: он сам навещает её трижды в день. Он решительно опроверг обвинение в адрес его матери и сказал, что направит жалобу Главному прокурору Республики.
На это комиссар заметил, что лучший способ опровергнуть клевету – как можно скорее проводить его в комнату мадемуазель Бастиан. Осмотрев снаружи ставни комнаты на третьем этаже, он заметил на них цепи, что придаёт некоторое правдоподобие тем обвинениям, которые содержались в анонимном письме.
Пьер Бастиан выразил готовность помочь, но прежде он должен получить разрешение хозяйки дома, его матери.
Он отправился к ней в сопровождении комиссара. Мадам Бастиан долго колебалась, но после настоятельного требования комиссара, дала согласие.
«Господин Пьер Бастиан – рассказывает комиссар – проводил нас на третий этаж в комнату, освещённую единственным окном, выходящим во двор. Мы оказались в полумраке, и спёртый воздух тотчас заставил нас отступить из комнаты назад, однако мы успели разглядеть, что ставни на её окнах наглухо закрыты, соединены цепью, закрытой на замок, и даже незаколоченное окно герметично закрыто и снабжено прокладками во всех соединениях».
«Мы вновь зашли в комнату и попробовали открыть окно, чтобы впустить немного воздуха, однако господин Бастиан воспрепятствовал нам, уверяя, что это потревожит его сестру».
«Мы также сообщаем, что его бедная сестра, которую невозможно разглядеть, лежит на грубом тюфяке, накрытая столь же невероятно грязным одеялом; по тюфяку ползают насекомые и паразиты, питающиеся отходами несчастной. Мы попытались увидеть её лицо, однако она с головой кутается в одеяло, пронзительно вскрикивая, словно дикарь».
«Не в силах более находиться в этой чудовищно грязной комнате, мы вышли и опросили двух служанок…»
В тот же день в пять часов господин следователь Дю Френель явился в эту комнату. После совещания с комиссаром, он добавил:
«Мы немедленно отдали приказ открыть окно. Это было весьма непросто сделать: старые тяжёлые гардины тёмного цвета обрушились, подняв столбы пыли. Чтобы открыть ставни, их необходимо было поднять из петель».
«Как только в комнату проник свет, мы увидели в глубине у стены женщину, которую Пьер Бастиан представил как свою сестру мадемуазель Мелани Бастиан: она лежала, вытянувшись на кровати, её голова и тело были закутаны в грязнейшее одеяло… Несчастная лежала совершенно голая на гнилом матрасе. Вокруг неё образовалось нечто вроде корки из экскрементов, остатков тухлого мяса, рыбы, хлеба и овощей. Там же разбросаны раковины от устриц, по кровати мадемуазель Бастиан бегают крысы. Кровать кишит паразитами. Мы попытались заговорить с ней; она издаёт крики, закутываясь ещё глубже в постель и стараясь ещё более скрыть своё лицо. Худоба мадемуазель Бастиан пугает; её волосы слиплись в единую густую массу, никогда не расчесывавшуюся и окончательно спутанную».
«Воздух настолько спертый, что его невозможно вдыхать, из комнаты исходит настолько зловонный запах, что там просто нельзя находиться для снятия дальнейших показаний».
Господин инспектор принимает решение немедленно отправить Мелани Бастиан в больницу Отель-Дьё. Так как у неё не было ни нательного белья, ни какой бы то ни было одежды, он приказал завернуть её в одеяло, после чего провести дезинфекцию её комнаты, насколько это возможно. В шесть часов дверь комнаты была опечатана.
«Перед тем, как уйти из дома, добавляет господин инспектор, мы обошли все жилые комнаты в доме. Столовая достойно меблирована, кухня содержится в полном порядке, лестница чиста. Комната вдовы Монье [7] не прибрана, однако мы отметили, что она вовсе не грязна; мебель в хорошем состоянии: удобная кровать, кресла, одеяла и покрывала весьма чисты. Мадам Бастиан, семидесяти четырёх лет от роду, одета в домашнее платье в мелкую чёрно-белую клетку, на голове белый чепец в складку. Она выглядит ухоженной, аккуратно причесана, одним словом, производит впечатление женщины, не пренебрегающей заботой о своей чистоте».
Господин инспектор вернулся на следующий день в три часа в комнату, отчасти продезинфицированную, чтобы закончить снятие показаний, которое грязь и вонь не позволили ему закончить в первый день.
Размеры комнаты: 5 м 40 см на 3 м 40 см, окно: 1 м 60 см на 98 см.
Предметы мебели:
1. Справа у двери: комод без ящика.
2. Две белые деревянные этажерки, расположенные справа и слева от камина из черного мрамора; на правой этажерке четыре пустые бутылки, три консервные банки, лото и два ореха; этажерка слева занавешена рваным холстом, на ней никаких предметов, но её углы украшает густая паутина; на камине – статуэтка Богородицы.
3. Перед комодом железная кровать: простыни и одеяла чистые, здесь спит одна из двух служанок.
4. Перед левой этажеркой небольшая кровать, покрытая соломенным матрасом и старыми грязными тряпками.
5. Каркас дивана, на котором лежат тряпки и подстилки, полные паразитов.
6. Шесть плетёных стульев, четыре из которых в довольно хорошем состоянии.
7. Наконец, деревянная кровать мадемуазель Бастиан с гнилым соломенным матрасом: простыня сложена вчетверо, чтобы впитывать экскременты, старая подушка между простыней и матрасом вся покрыта грязью. Кровать покрыта своего рода пастой из экскрементов, остатков гнилого мяса, овощей и хлеба. У основания кровати – квадратный кусок невероятно грязного линолеума. Пол в выбоинах. Возле стены в полу дыра длиной 32 сантиметра и 5 сантиметров в ширину, другая дыра на высоте кровати, в неё снуют крысы. Между кроватью и левой этажеркой стоит небольшая коробка, наполненная старыми книгами, как и всё остальное, она покрыта густым слоем пыли. Гобелен почти не сохранился. Стены когда-то были покрыты серо-голубыми обоями с темно-синими и коричневыми клетками; в настоящий момент они почти облезли. Многочисленные надписи на стенах дешифруются с трудом. Одну из них, впрочем, удаётся прочесть: «Творить красоту, не любовь и не свободу, всегда в одиночестве. Необходимо жить и умереть в темнице».
<…>
Бри Ларсон в фильме Ленни Абрахамсона «Комната»
ГЛАВА II
Мадам Бастиан и её сын были арестованы 24 мая после полудня. Далее мы представим все сведения об этих персонах, которые смогли собрать. Послушаем сначала, что говорил Пьер Бастиан во время допроса Председателя суда (заседание состоялось 8 октября 1901 года. См. «Journal de l’Ouest» от 10 октября).
Вопрос: В 1875 году доктор Герино при осмотре зафиксировал, что Ваша сестра неспособна нормально вести себя. Её комната грязна, одежда неопрятна. Тогда за ней ухаживала женщина Фази, которая умерла в 1896 году.
Ответ: Всё верно.
В.: Поскольку состояние Вашей сестры ухудшалось, Ваша мать закрыла двери для посторонних. После смерти Фази служанки постоянно менялись, так как никто из них не соглашался работать в таких условиях. Ваша сестра более не покидала свою комнату; она требовала свободы, призывала на помощь вплоть до того момента, когда полиция обнаружила её, в мае 1901.
О.: Всё это правда.
В.: Прибыл главный комиссар, но Вы препятствовали его проникновению в комнату Вашей сестры.
О.: Нет, не препятствовал; однако я хотел прежде получить разрешение моей матери; не было никаких возражений с моей стороны.
В.: При этом Вы сказали, что Ваша сестра страдает злокачественной лихорадкой. Вы также сообщили Ваш социальный статус, Ваши прошлые должности.
О.: У меня даже мысли не было препятствовать господину центральному комиссару.
Председатель суда зачитывает протокол с результатами.
В.: Вы не впечатлены?
О.: Я в ужасе; однако, я видел лишь внешнюю сторону. Зная, что Мелани совсем голая, я никогда не смотрел на неё из стыдливости. Я видел лишь её волосы.
В.: Так значит, это для Вас новость?
О.: Я не мог себе этого представить. Я был далёк от мысли об этом.
В.: Когда Вашу сестру доставили в Отель-Дьё, она с удовольствием вымылась и вдохнула чистый воздух. Она воскликнула: «Как это прекрасно!» [8].
О.: Всё то время, пока она была у матери, Мелани испытывала полное отвращение к свету. Она не могла его выносить; такова была её инстинктивная реакция.
В.: Достаточно было проявить настойчивость.
О.: Моя мать хозяйка в своём доме.
В.: В Отель-Дьё отмечают, что Ваша сестра весьма скромна и благоразумна. Для чего же тогда все эти меры безопасности?
О.: Они имеют давнюю историю. У их истоков – воля моего отца.
В.: Я видел в материалах дела, что ничто не совершалось против неё. (Против Мелани или против матери, мадам Бастиан? Фраза остаётся двусмысленной.)
О.: Да; во избежание чудовищных сцен.
В.: Вы не должны забывать, что имеете дело с сумасшедшей; это повод для более пристальной заботы, которую она при этом с радостью приняла в Отель-Дьё.
О.: Я доверял своим родным.
В.: Вашу сестру хорошо кормили, если так можно сказать о том, кому что-то подают, не уточняя при этом, было ли оно съедено.
О.: Это было обязанностью служанок.
В.: Приходили ли Вы проведать Вашу сестру?
О.: Да; я иной раз [9] старался развлечь её, но общение давалось с трудом.
В.: Что она говорила в минуты просветления?
О.: Я помню лишь, что часто просил мать отправить сестру в лечебницу для умалишенных. Я садился у окна и читал ей «Journal de la Vienne». Запах мне никогда не мешал. (К этому его утверждению мы ещё вернемся позднее. Далее следуют вопросы и ответы, в которых Пьер Бастиан повторяет, что никогда не отдавал себе отчёт в том, что его сестра содержится в недопустимом состоянии.)
В.: Вы говорили, что предлагали Вашей матери отправить сестру в лечебницу для умалишённых. Почему же Вы бездействовали?
О.: Я так настаивал, что моя мать даже выставила меня за дверь.
В.: Какие у Вас с ней были отношения?
О.: Я испытывал к ней глубокое сыновнее уважение. Однако между нами не всегда был конфликт. Конфликт и в интересах, и в вопросе о моей сестре.
В.: Вы преклонялись перед матерью, но не было ли в Вашем отношении к ней чего-то более деликатного?
О.: У меня благородное сердце, я не опускаюсь до подобных низостей.
На вопрос господина Председателя Пьер Бастиан также ответил, что у него снижено обоняние и плохое зрение. На улице он не узнаёт своих знакомых при встрече.
В.: При этом Вы пишете. Рисуете с натуры.
О.: Да, но мои акварели весьма далеки от оригинала.
В.: Вас обвиняют в том, что Вы ничего не предприняли для изменения положения Вашей сестры. Вы пожелали оставить её на вонючем навозе.
О.: Я никогда не испытывал к моей сестре ничего, кроме привязанности и преданности.
На этой фразе допрос завершается.
<…>
На вопрос о словах, написанных Мелани Бастиан на стене комнаты, в которой она находилась с 1882 года (с момента смерти господина Бастиана, отца), в частности, надписи о счастье свободы и одиночества, а также о словах «…необходимо жить и умереть в темнице», Пьер Бастиан ответил:
– Это какие-то психологические явления, которые я никогда не пытался объяснить; в конце концов, я придавал столь мало значения этим надписям на стенах, что даже ни разу не прочёл их.
В.: Из показаний нескольких очевидцев следует, что со стороны Вашей сестры нередко доносились крики и вопли, в которых были ясно различимы слова «полиция, справедливость, свобода» и «тюрьма». Господин Жакоб услышал 16 августа 1892 года следующие слова: «Что я такое сделала, что меня держат взаперти; я не заслуживаю этой страшной кары. Видимо, Бога нет, если он допускает подобные муки его созданий? И ведь никто мне не придёт на помощь!»
О.: Все эти крики не имеют никакого смысла; в устах моей сестры они ничего не значат; она выкрикивала всё это лишь в минуты обострения и безумия. В моём присутствии она ни разу не звала на помощь и не требовала освободить ее. Могу отметить лишь, что в ярости она нередко употребляла очень грубые выражения, конкретно слово «г…»; она словно бы обращалась к кому-то воображаемому; в эти минуты совершенно невозможно её было успокоить: чем больше с ней говорили, тем больше она злилась.
В.: Как же Вы объясните, что всё это чрезмерное возбуждение и ярость внезапно прекратились, как только Вашу сестру поместили в Отель-Дьё, сменившись нежностью и обходительностью, в которой она пребывает и сейчас?
О.: Возможно, она пережила глубокое потрясение, которое спровоцировало спасительный для её безумия перелом.
<…>
Теперь послушаем мать, мадам Бастиан.
«Никогда в жизни я не думала держать в заключении мою дочь, которую я так любила. Она всегда свободно перемещалась по дому, однако я должна сказать, что в двадцать пять лет она сама добровольно закрылась в своей комнате, и даже более того: в кровати. Думаю, что уже с 1876 года, а может быть и ранее, она упорно продолжала оставаться в своей постели, вопреки всем усилиям, которые мы с мужем предпринимали, чтобы вывести её на воздух».
«…У неё всегда было слабое здоровье… Несмотря на это, она смогла закончить свое обучение. Она любила заниматься и особенно читать».
«Никогда речь не заходила о её замужестве. Более того, я уверена, что она никогда не захотела бы выйти замуж».
«Где-то в 1872-м моя дочь перенесла тяжелейшую злокачественную лихорадку, которая чуть не унесла её жизнь. С той поры она более не желала никого видеть. И все же она поехала в Мон-де-Марсан, на свадьбу её брата, которого она очень любила. Сразу по возвращению в Пуатье она постоянно находилась взаперти в своей комнате, отказываясь надевать одежду и говоря, что у нее нет сил её носить, настолько она слаба. Она очень мало ела и уже тогда невероятно похудела».
«Она не была безумной, но у неё были невероятно странные привычки. Она отказывалась от постельного белья, отказывалась надевать сорочку… Ей было хорошо, только когда она с головой закутывалась в одеяло…»
«Уже несколько лет врач к ней не приходит, так как она не болеет».
Когда ей описали, в каком состоянии была найдена её дочь, она ответила, что болела в течение трех месяцев и не поднималась к ней. До болезни она заходила к ней дважды в день; она видела всю эту грязь, но Мелани не желала, чтобы её трогали.
В.: Служанки часто просили у Вас разрешения помыть Вашу дочь и поменять ей белье. Вы неизменно отказывали.
О.: Это ложь. Две фантазёрки.
<…>
О.: Если я и допустила ошибку, то не потому, что желала смерти моей дочери. Я всегда ей отдавала себя целиком.
Мадам Бастиан была заключена в тюрьму 24 мая 1901 года, около шести часов вечера. Её сразу же отправили в лазарет. Она выглядела очень болезненно; при этом она особенно не жаловалась и не отказывалась от еды. 6 июня её состояние начало ухудшаться. Она настаивала на своей невиновности, требовала, чтобы её отпустили, уверяя, что её сына уже отпустили домой; несколько раз, невзирая на слабость, она в полной прострации принималась упаковывать свои вещи. Ночь на 7 июня была особенно мучительной. В пять утра больная попросила пить. Санитарка, ухаживавшая за ней, поняла, что близок конец и предупредила надзирателя, чтобы позвали капеллана и врача. Последний приехал уже к агонии. Он предпринял тщетные усилия вернуть к жизни мадам Бастиан, которая тихо отошла в половине десятого. За несколько минут до прибытия доктора мадам Бастиан вскрикнула: «Ах, моя бедная Мелани!».
Кадр из фильма Лилиан де Кермадек «Алоиза»
ГЛАВА III
Мелани Бастиан привезли в Отель-Дьё, больницу города Пуатье, 23 мая 1901 года, ближе к семи часам вечера.
Передо мной лежит большая фотография, сделанная при её поступлении в больницу: её напечатали во всех иллюстрированных периодических изданиях того времени. Сложно представить что-либо более впечатляющее, нежели взгляд этой бедной девушки и её улыбку – ангельскую, идиллическую и вместе с тем лукавую, почти ироническую.
Как сообщают свидетели, она была чудовищно грязна. Очень худое лицо, бледное как воск. Невероятно тощее тело местами покрыто густыми шлепками грязи. Ногти на ногах и руках изрядной длины.
Волосы представляют собой единую массу длиной более метра, шириной тридцать сантиметров, толщиной четыре или пять сантиметров… Свалявшаяся воедино масса из волос, экскрементов и отходов пищи. От неё исходит настолько отвратительный запах, что доктора разрешают присутствующим курить. Вся эта масса свешивается налево, а справа лишь несколько истонченных прядей, стершихся от положения, в котором Мелани Бастиан всё время лежала на своем тюфяке: на правом боку, свернувшись калачиком.
Общая масса тела Мелани при поступлении в больницу составляла пятьдесят один фунт и три унции [10]. Было удивительно, как бедная девушка смогла прожить столько лет в таких чудовищных лишениях, в столь мрачной атмосфере, посреди такой вони, что способна оттолкнуть любого. При поступлении в больницу она была настолько слаба, что капеллан, боясь её скоропостижного ухода, счёл необходимым тотчас провести таинство соборования. Однако уже на следующий день её состояние стало ощутимо улучшаться. Она охотно принимала пищу, которую ей предлагали. Её органы были осмотрены приглашенными докторами: они были совершенно здоровы.
Мелани Бастиан довольно хорошо отвечает на простые и точные вопросы; она узнаёт цветы, которые ей приносят, делится некоторыми воспоминаниями из молодости, особенно о доме в Минье, которым владеет её семья. Однако часто она отказывается отвечать и обрывает спрашивающих в грубой форме, сопровождая отказ оскорблениями… Если же настаивают на необходимости дать ответ, она тотчас начинает злиться и её обычная неторопливость сменяется резкостью и подвижностью. Однако, общая слабость мешает ей что-либо совершить, она прячет лицо в подушку и ограничивается бормотанием неразличимых слов и целых фраз, смысл которых невозможно ухватить, вперемешку с проклятиями.
В состоянии волнения почти всегда возвращается к ней навязчивая мысль: она хочет вернуться в своё прежнее жилище, обозначаемое непонятными словами: «милое славное дно мельница пьятр».
Когда её забирали из логова на улице Посещения, она цеплялась за свой матрас и грязную подстилку, умоляя, чтобы её оставили в покое в её маленькой милой пещерке.
«…Она ни разу – как это следует из рапортов – не задала ни одного вопроса… и никогда не спрашивала о тех, кого постоянно видела в своём доме… По бóльшей части она говорит только с теми, кто ухаживает за ней и приносит ей еду».
«Все её ответы абсолютно инфантильны. Она узнаёт бóльшую часть предметов, приносимых ей: карандаши, розы, стаканы, продукты; она предпочитает называть их: «мой милый карандашик», «моя дорогая розочка» и т.д. Часто она также просит дать ей её «миленькую тряпочку» – речь о полной насекомых, вонючей, грязной пелёнке, которой она покрывала голову, находясь в своей комнате.
«При этом у нее нет ни малейших представлений о гигиене: все свои нужды она справляет прямо в кровать или в белье, которое надели на неё… Впрочем, с 18 июня она стала соглашаться использовать ночную вазу для мочеиспускания».
«Уговорили её написать карандашом свою фамилию, а пером – имя и ещё несколько слов. Она пишет довольно аккуратно, однако сопровождает четко написанное слово бесформенными каракулями».
«Аппетит превосходный. С жадностью съедает приносимые ей блюда. Очень плотное питание». (И в самом деле, ежедневное взвешивание свидетельствует об очень быстром наборе массы тела с 25 с половиной килограммов 25 мая до 35 с половиной килограммов 3 августа.)
Её физические силы также крепнут день ото дня… Однако интеллектуальные способности даже близко не поспевают за ними. Мелани и в самом деле начала чуть лучше отвечать на некоторые вопросы, но внешние события её по-прежнему не интересовали, и сама она не задавала никаких вопросов.
Аббат де Мондьён, капеллан при Отель-Дьё, несколько раз приходил поговорить с ней. Он спросил её, помнит ли она свое первое причастие. Мелани ответила утвердительно и даже смогла назвать ему фамилии священников, бывших её религиозными наставниками. Она также помнила и фамилии тех, кто поставлял её семье продукты: уточнила, что у кондитера Авенеля они не покупают конфет, а заказывают у итальянца Пачино. Она знает название всех цветов, что ей присылают ежедневно добродетельные люди, и произносит их вслух. Ничто она не любит так, – добавляет аббат, – как смотреть на эти цветы и нюхать их. Ей нравится, что с её кровати видна деревня, она с радостью восклицает: «О! Какая красота!». Когда мимо окна проносятся ласточки, она также узнает их, вскрикивая: «Ой, смотрите скорее, какие миленькие ласточки!».
Она ведёт себя тихо, внимательно слушает, выполняет всё, что ей говорят, носит нательное бельё, не пытаясь его снять, так что для ухода за ней достаточно лишь одной санитарки. Оставаясь одна, что бывает довольно часто, она не учиняет беспорядка. Однако когда аббат спрашивает её, хочет ли она увидеть вновь свою мать и брата, она сразу отвечает: «О нет! Пусть их сюда не приводят!». В другой раз, когда он спросил, хорошо ли ей было у себя дома, Мелани воскликнула: «Не будем говорить об этом, это дом, всё обращающий в бегство, обращающий в бегство».
Мне нет нужды указывать на исключительную непоследовательность ответов Мелани Бастиан. Читатель и сам её заметит. Сознательно или нет, мы стремимся свести к минимуму эти противоречия, желая, чтобы отвечающий во время допроса был в согласии с самим собой, однако эти наши усилия тщетны, особенно в случае Мелани Бастиан. С одной стороны, она наслаждается чистым воздухом, который наконец-то имеет возможность вдыхать, чистотой больничной койки и получаемым уходом, с другой – тоскует по своей грязной постели и зловонной темноте её «милой пещерки», о которой говорит с нежностью. Похоже, в её сознании она стала каким-то мифическим местом, обозначаемым такими странными словами, что поначалу сомневаешься, что она имеет в виду, когда повторяет: «Я бы хотела вернуться в моё дорогое великое дно Малампию». Судя по всему, там ей было вовсе не так и плохо, как это всем казалось изначально, так как в больнице, когда ей подали цыплёнка, она сказала: «Да, и в моём дорогом великом дне Малампии мне тоже его подавали».
«Я несколько раз наблюдал, как мадемуазель Бастиан принимает пищу, – сообщает один из санитаров. – Первое, что она говорит, прикасаясь к пище: “Вроде бы довольно чистое”. Она всё ещё ест пальцами, но очень аккуратно».
Экономка Отель-Дьё добавляет: «Когда ей подают апельсин, она умеет отделить во рту косточки и держит их там до тех пор, пока мы их не заберём».
Мне кажется, она старалась, может быть, неосознанно, заручиться согласием тех, кто к ней приходил и разговаривал или же инстинктивно шла навстречу их симпатии. Именно это позволило сестре Сан-Вильфрид, монахине, служащей в Отель-Дьё, сказать, что Мелани не испытывает отвращения к чистоте, что она радовалась мытью, чистым белым простыням и чистой нательной рубашке. Она не протестовала в процессе стрижки волос, хотя это далось особенно непросто из-за того, что волосы были полностью сваляны. Ей было приятно после этого оросить голову специальной ароматизированной водой.
«Она не только не испытывает привязанности к неприятным запахам, – сказала сестра Сан-Вильфрид, – но и напротив, она радуется аромату цветов и одеколона, которым оросили все её тело и постель. Она выказывает радость при виде утренней зари. Словом, ей нравится всё ясное и светлое. Всё темное она, напротив, отталкивает. Она отказалась брать в руки письма в конвертах с чёрной каймой. Также она отказалась надеть кольцо, которое санитар преподнес ей в шутку, так как в его оправе был чёрный камень. Она с удовольствием одевается по утрам. Согласилась надеть домашние туфли. Было непросто уговорить её надеть чулки, но эта трудность была легко преодолена. Одевшись, она оглядела себя с удовлетворением и особенно долго рассматривала тесьму, украшающую халат. Он ей доставил большое удовольствие. Она сказала: «Он слишком красив для этого дома. Лучше бы было отправиться в нём в дорогой дом на великое дно Малампии».
Тут святая сестра уточняет: «Разумеется, Мелани Бастиан имеет в виду имение её семьи в Минье, о котором часто говорит». Но я полагаю, что этими словами, как уже было сказано, Мелани обозначает свою убогую комнату, возможно, странным образом перемещенную её сознанием в Минье.
<…>
Санитар из Отель-Дьё подтверждает показания свидетелей и добавляет: «Как и все, кто с ней разговаривал, я могу сказать, что она употребляет невероятно грубые выражения. В начале мадемуазель Бастиан выглядела ослабленной и её ответы часто были малопонятны; ей было сложно пояснить свою мысль; однако через три или четыре дня (это было сказано 8 июня) произошла заметная перемена: она прекрасно формулирует, что она хотела бы съесть. В это утро она попросила подать ей “миленькую курочку, хорошеньких клубничек и миленький макарунчик с шоколадом”! Я записал меню в блокнот, и она отлично смогла его прочесть».
«Надо сказать, что мадемуазель Бастиан, если вы этого ещё не заметили, обычно прибавляет ко всем словам “этот миленький”, “эта миленькая”; она употребляет гораздо меньше грубых слов».
Она с удовольствием ест дольки апельсина, которые приносит ей дежурный санитар. Особенную радость ей доставляют букеты из разных цветов, собранные кем-то из сестёр. Она долго смотрит на них, жадно вдыхая запах, и, словно ребёнок, обнимает букет вместе с держащей его рукой. В этот момент она начинает быстро-быстро говорить: «О, как хорошо было бы два таких букета соединить аркой и между ними сделать пещерку с Пресвятой Девой в центре. Сделаем так в другой раз».
Образ пещеры не покидает её мыслей, он связан с воспоминаниями о её комнате на улице Посещения, а может быть, и с какой-то мистической идеей.
Как мы помним, мадам Бастиан умерла в ночь на 7 июня. Заведующая больницей сочла своим долгом сообщить о её уходе Мелани:
– Мадемуазель Мелани, у меня для Вас грустная новость: Ваша мать умерла.
– Мне бы полакомиться. Хочу полакомиться – только и сказала больная, жадно глядя в сторону еды. (Пишет «Journal de l’Ouest» от 11 июня).
– И всё же, мадемуазель Мелани, послушайте меня внимательно, – бесконечно мягким голосом вновь обратилась к ней Заведующая, – когда Вы возвратитесь домой, Вашей матери там уже не будет.
– Фу! Фух! Я так хочу полакомиться! Хочу полакомиться! – Именно так мадемуазель Мелани отвечала на все разговоры о траурной одежде, которую ей необходимо надеть, равно как и на разговор о том, что её брат Пьер также горюет об утрате.
<…>
Её физические силы быстро крепнут, но её разум не восстанавливается.
«Сознание спутанное; выводы экстравагантны и необоснованны; мы пришли к выводу, что имеет место интеллектуальная отсталость. Она безумна, в этом нет сомнения», – говорит доктор Лагранж, психиатр из Пуатье. Аббат Мондьён, «очень приятный больничный капеллан», напротив, протестует против этого обвинения в безумии:
«Я нахожу возмутительным, пишет он в “Journal de l’Ouest” от 5 июня, что даже среди верующих находятся люди, готовые оправдать и обелить это преступление; я настаиваю, что этих консервативных верующих вообще необходимо отстранить от обсуждения этого дела. Я хочу обратить внимание на один момент: заявления, что мадемуазель Мелани безумна и имеет страсть раздеваться, имеют целью оправдать виновных. Она находится у нас уже девять дней, и мы заметили, напротив, что у нее страсть закрывать себя. Если к ней подходят слишком близко, она отстраняется, завернувшись в покрывало. Это прежде всего говорит о её целомудренности… Так значит, правосудие обязано делать свое дело, а не оправдывать это чудовищное преступление… Я уже говорил и повторю ещё раз, что всякий, кто оставил дочь или сестру или кого бы то ни было в столь жалком состоянии, в котором находилась мадемуазель Мелани при поступлении в больницу, – преступники, при том, что их жертва тиха, спокойна и разумна. Окна в её палате всё время открыты, и мы не видели даже малейших признаков агрессии или опасного безумия… А в том, что она подавлена как физически, так и интеллектуально, нет ничего удивительного, ведь она находилась без воздуха, без света и почти без питания».
Мы попытаемся понять чуть лучше, кто эти «преступники»: мать и брат, которых нам представили столь здравомыслящими честными людьми; каковы были мотивы их «преступления»?.. Что мне кажется особенно интересным в этом деле, так это то, что по мере уточнения подробностей тайна лишь углубляется: она уходит из области фактов и подводит нас вплотную к характерам – как к характеру самой жертвы, так и в равной мере к характерам обвиняемых. Мы попытаемся в достаточной мере осветить их черты, приводя множество свидетельств. Мадам Бастиан и её сын на самом деле не чувствовали себя виновными, и мы увидим, что на последнем этапе суд также признает их невиновность. Но, прежде чем описать мадам Бастиан и её сына, скажем несколько слов об их предках.
<…>
Инсталляция Трейси Эмин «Моя кровать»
От переводчицы. В главе IV Андре Жид приводит свидетельства о том, что в роду де Шартрё было принято «уходить в затвор», годами не покидать комнаты. Господин де Шартрё, отец мадам Бастиан де Шартрё, умер в 1883 году, на следующий год после ухода её мужа. В течение последних 10 лет жизни он не покидал своей комнаты и матраса на третьем этаже того же дома. Он не вышел даже при известии о смерти его зятя.
В главе V Жид приводит многочисленные свидетельства, в том числе от мадам R.C. – единственной посетительницы дома мадам Бастиан после смерти мужа последней. Она принимала её только раз в неделю, чтобы не приводить себя в порядок чаще. Из них мы узнаём, что после смерти господина Бастиана, отца Мелани и Пьера, дом закрывается для посещения посторонних лиц. Мадам Бастиан постоянно ссорится с сыном Пьером – главным образом, по вопросу его содержания – того жалования, которое он должен ежемесячно получать от неё. Решение «лечить Мелани дома» исходило от отца, господина Бастиана. Мать, мадам Бастиан, следует воле покойного мужа, настоявшего на том, чтобы лечить Мелани дома, и его же завещанию после его ухода также не отдавать Мелани в лечебницу. Пьер с какого-то момента перестает настаивать на её госпитализации под страхом лишиться дохода – жалования, получаемого им от матери. Приводятся свидетельства, из которых следует, что всё семейство Бастиан-Шартрё страдает не столько скупостью, сколько любовью, вкусом к нечистоте и убогому убранству. Мадам Бастиан предпочитает не менять платья, не достаёт чистых тюфяков и белья, которыми «ломятся» её шкафы. При этом для Мелани десятилетиями заказывались самые лучшие мидии и пирожные, ей ежедневно поставлялся обед из нескольких блюд, непременно с цыплёнком и вилкой, завёрнутой в салфетку. Свидетельство служанки Дюпюи: м-ль Бастиан получала те же блюда, что и мать, однако в качестве питья ей непременно нужно было подавать воду с добавлением эфира. Иногда она отказывалась, и тогда ей приносили этот же стакан до тех пор, пока она не выпивала его. Мадам Бастиан пишет завещание, где выражает волю, чтобы её дочь не покидала завещанной ей комнаты и после её смерти.
В главе VI Жид представляет портрет Пьера Бастиана и его отношения к сестре. Цитируются его письма к ней. Брат и сестра весьма близки и заботятся друг о друге, их объединяет нелюбовь к матери. Он не оставляет попыток вывести её из склонности к затвору, призывает одеваться «как все», выходить на улицу. При этом Пьер Бастиан имеет не менее странные склонности: он не позволяет служанкам по нескольку дней выносить его ночные вазы с экскрементами. Иногда он даже приносит их в комнату, ставя с открытой крышкой у кровати его жены, «чтобы она лучше чувствовала запах».
ГЛАВА VII
«Стремление к замкнутости и любовь к уединению, говорит господин Барбье в своем длинном выступлении, проявлялись у Мелани Бастиан уже с 1873 года, когда её физическое и моральное состояние ещё было сохранным, а её отец и дед были рядом и предпринимали усилия, чтобы защитить и урезонить ее».
Ей было тогда двадцать три года. Различные свидетели сходятся в том, что она была «очень милым и добрым ребёнком». И всё же первые признаки умственного расстройства начали проявляться у неё уже с 1871-го.
Послушаем господина Теодора Тушара, владельца гипсового производства: «Я жил по соседству с семействами де Шартрё и Бастиан, хорошо знал детей Монье [11] и их родителей; юная девушка часто бывала у нас; она была очень игривой и подвижной, настоящий бурливый фонтан; наше соседство длилось долгие годы».
«Не помню точно в какой момент – возможно, мадемуазель Мелани тогда был двадцать один или двадцать два года – моё внимание, как и внимание других соседей, было привлечено поведением этой юной дамы: она выходила на улицу в сопровождении мадам Фази, её няни, и направлялась в дом, где проживал тогда М.С. (сын); через какое-то время пошёл слух, что мадемуазель Бастиан выходит замуж за M.C., что меня очень удивило, так как между ними была большая разница в возрасте; после чего прошло несколько месяцев, а свадьбы так и не было, мадемуазель Бастиан перестала выходить из своей комнаты и никто её больше не видел; я слышал, что мадам Бастиан не пожелала, чтобы её дочь выходила за M.C., так как считала его слишком старым; повторюсь: именно с этого времени я больше никогда не видел мадемуазель Мелани и мне ничего не известно о том, как была решена её судьба».
О состоянии Мелани до 1880 года у нас совсем мало сведений. Мари Фази, которая долго служила в доме мадам Бастиан, говорила, что мадемуазель Мелани сначала собиралась выйти замуж, однако позднее она хотела выбрать религиозное призвание, чему категорически воспротивилась мать.
«Мадемуазель Бастиан пережила сильные волнения, говорит Мари Фази, они-то в конце концов и пошатнули её умственное здоровье, что не мешало ей при этом вполне здраво рассуждать о многом другом». Не уточняется, к какому времени относится это свидетельство. Как и приводимое далее свидетельство мадам Оноре, в девичестве Давид. Понятно лишь, что его нужно отнести к периоду, предшествующему смерти отца, господина Бастиана, то есть до 9 апреля 1882 года.
«Бывало, что мадемуазель Мелани спускалась в столовую, принималась играть на пианино и петь; тогда мать крепко отчитывала её и велела ей вернуться к себе, добавляя “пусть ей будет стыдно”. Двери гостиной были для нее закрыты. Мелани в рыданиях поднималась в свою комнату, однако мать Бастиан тут же посылала к ней мужа, чтобы тот приказал ей замолчать».
Похоже, авторитарный характер мадам Бастиан сильно усугубил шаткость рассудка её дочери. Аббат Монброн, знавший семью Бастиан в течение тридцати одного года, описывает мадам Бастиан как «непримиримую, жёсткую и властную, почти деспотичную». Его общение с этой семьей внезапно прервалось, аббат Монброн был удивлён тем, что не видит более ни мадам Бастиан, ни её дочери и поинтересовался, в чём дело: болеют ли они или сменили приход; ему рассказали, что обе они больше не выходят из дома, даже в церковь. Лишь в 1882 году аббат Монброн был призван совершить последнее причастие умирающего отца, господина Бастиана, и узнал от него о тех мерах, которые тот предпринял в отношении своей дочери Мелани. «Он был в ясном рассудке, говорит нам аббат Монброн, и принял причастие в полном сознании. Он горько плакал и, казалось, сожалел то ли о том, что он подчинился столь суровым требованиям его супруги, то ли о том, что вынужден был упредить скандал, ибо тогда уже всем и каждому было известно, что истеричная девушка раздевалась догола и представала в таком виде в окнах, выходивших на улицу; это, на мой взгляд, и объясняет то, что они были наглухо заколочены и занавешены».
«Она не желала носить одежду, заявляет Мари Брюне, в замужестве Десульер, служанка господина де Шартрё до 1883 года; по дому она ходила в одной рубашке и корсаже… В то время она вовсе не была безумна, рассуждала превосходно. Она не была злой, но начинала злиться в разговоре с матерью, которую явно не любила. В разговоре с ней мадемуазель Мелани впадала в состояние внезапного гнева, могла совершать грубые действия, если её не успокаивала Мари Фази. И с ней, и со мной она всегда была нежна».
«Мари Фази говорила мне, что мадам Бастиан всегда доводила свою дочь до раздражения, неизменно мешая ей выходить из дома, ещё даже при жизни её мужа; она всегда находила предлог помешать отцу вывести дочь на прогулку, и так как сама она никуда не выходила, то и мадемуазель Мелани не должна была гулять».
Судя по всему, в этот период (1882) Мелани Бастиан ещё спускалась в столовую, где, как говорит мадам Десульер, «она вполне разумно беседовала со своей матерью». Однако, однажды, поднявшись к себе, она сильно испугалась, и с тех пор «повсюду ей мерещились призраки. Она видела людей, которые пришли за ней, и кричала: “Держите убийцу!”, так что даже с улицы было слышно».
«Если бы вы приехали чуть раньше, то услышали бы, как мадемуазель Бастиан очень громко кричит: “Никакой справедливости! Я всех вас отправлю в тюрьму, да, всех!”. Поэтому и были установлены прокладки на окна. Они не всегда бывали наглухо закрыты, там, где теперь цепи на замке, были просто ставни; всё это чтобы не были слышны излияния м-ль Мелани. Эти крики приносили ей удовольствие. Мать говорила ей, что если она не прекратит так кричать, то приедет комиссар полиции и арестует её. Угрозы не помогали, и тогда из окна палкой нажимали на звонок, как будто это звонит комиссар полиции». Но она быстро разгадала эту хитрость, и вот с тех пор, кажется, пришлось всё время держать окна взаперти, даже летом.
<…>
Кадр из фильма Лилиан де Кермадек «Алоиза»
«Мадемуазель не хотела видеть свою мать, называла её Будин или Бунин, и однажды, когда та пришла её проведать, она швырнула в неё подряд шесть ночных ваз, которые разбились на лестнице. Тогда мадам Бастиан сказала, что больше она не даст ей вазу, и Мелани будет жить в грязи; на что дочь ответила, что она уже живёт в грязи; также она нередко говорила матери, что в доме есть другие дети, которых любят больше».
Знакомство с этими свидетельствами позволяет нам менее сурово судить поведение господина Бастиана; заключение его сестры представляется отчасти мотивированным, и мы видим, что речь скорее идёт не о заключении, но о затворе, в огромной степени добровольном – несмотря на крики, призывы и странные выходки, совершённые в нестабильном состоянии. В выступлении Барбье было, кроме того, установлено, что мадам Бастиан даже «не виновата в навязывании ей идеи затвора». «Судя по всему, месье и мадам Бастиан, как и все в их поколении, были носителями этих отныне устаревших идей».
«Именно отец, господин Бастиан, принял решение, что его дочь будет лечиться дома силами её родителей, поскольку так было при его жизни в течение шести или семи лет».
«В 1878-м он не без отеческого красноречия объяснял в разговоре с м-ль Кэнка свое решение: “Пока я могу приглашать к ней врачей, она будет дома”».
«Мадам Бастиан была верна решению своего мужа, этим и объясняются её слова, сказанные м-ль Перош, которая предлагала ей отправить её дочь в психиатрическую лечебницу: “[она сказала, что] хотела бы остаться рядом со своей дочерью вплоть до своей смерти”».
Улучшение состояния м-ль Мелани Бастиан, которое произошло после её поступления в больницу, кому-то позволяло надеяться на полное восстановление её рассудка. Однако, врачи были настроены скептически: «Ментальное развитие м-ль Мелани Бастиан может расцениваться как близкое к дебильности, её разум значительно отстает от уровня нормальности».
Господин следователь неоднократно предпринимал попытки взять у неё показания. Однако ни разу она не была в стабильном состоянии для произнесения присяги. Последнюю попытку он предпринял 6 августа, после двух с половиной месяцев специального ухода в Отель-Дьё, который должен был улучшить ментальное здоровье м-ль Бастиан: никаких видимых улучшений не произошло, оно оставалось столь же плачевным, что и ранее. Трое врачей из числа судебных экспертов, сошлись во мнении, что м-ль Бастиан никогда не вернётся в разум. Вот запись беседы, датированная 6 августа:
В.: Назовите вашу фамилию и имя.
М-ль Бастиан смеется, повторяя: «Ничего такого, ничего такого».
В.: Зовут ли Вас Мелани Бастиан?
О.: Только одна есть, у кого такое имя.
В.: Сколько Вам лет?
О.: Я не хочу всё это говорить.
В.: Где Вы родились?
М-ль Мелани Бастиан произносит неразличимые слова. Можно разобрать фразу: «Всё-таки здесь невозможно всё время оставаться».
В.: Нет ли у Вас брата?
О.: А, да! Есть.
В.: Можете ли Вы нам сказать, как его зовут?
М-ль Бастиан разражается смехом и не отвечает.
В.: Вы не хотите нам назвать его имя?
О.: Нет.
В.: Ваш брат женат?
Отвечает что-то непонятное.
В.: Ездили ли Вы в Мон-де-Марсан на свадьбу Вашего брата?
О.: А, да!
В.: Есть ли у Вас племянница и знаете ли Вы, как её зовут?
О.: Тем хуже для нее.
В.: В юности Вы брали уроки игры на фортепиано у м-ль Жильбер?
О.: Я не знаю её.
В.: В каком пансионе Вы воспитывались?
О.: Ф… не всё можно сказать.
В.: Заботился ли о Вас Ваш отец, обучал ли он Вас греческому?
О.: Нет.
В.: Была ли Мари Фази Вашей няней в течение долгого времени?
О.: Да.
В.: Что стало с этой няней? Умерла ли она?
О.: Я не знаю.
В.: Где Вы живете в Пуатье?
О.: И я совсем ничего не хочу. Не со мной надо говорить.
В.: Вы живете на улице Посещения, в доме номер 21?
О.: Да, но не в доме 21, а в доме 14.
В.: Там красивый сад?
О.: Да, да, я когда туда поеду, буду прыгать с позвонка на позвонок.
В.: На каком этаже Вы жили?
М-ль Бастиан выглядит рассерженной и произносит слова, которые не удается разобрать.
В.: Ваша комната была красивее этой?
О.: Там, когда ты в Милом-Добром-Большом-Дне, это лучше, чем здесь, но надо ещё подождать, чтобы туда пойти.
В.: Вы вспоминаете Вашего отца? Он Вас любил?
О.: А, да!
В.: Ваш отец мёртв?
М-ль Бастиан начинает смеяться и отвечает: «Я ничего этого не знаю».
О.: Вспоминаете ли Вы о Вашей матери? Любила ли она Вас, любите ли Вы её?
М-ль Бастиан начинает злиться и отвечает, что не хочет это обсуждать.
В.: Вы хотели бы увидеть Вашу мать?
О.: Нет, лучше ей остаться там, где она есть.
В.: Значит, Вы не любили Вашу мать?
О.: Да нет, любила, любила, но пусть остаётся, где есть.
В.: Вам не говорили, что Ваша мать умерла?
М-ль Бастиан начинает смеяться и ничего не отвечает. Спустя несколько минут она говорит: «Она всегда в Милом-Добром-Большом-Дне».
В.: Ваш брат приходил проведать Вас на улицу Посещения?
О.: Да, да.
В.: Он приносил Вам сладости?
О.: Да, там вот в Милом-Добром-Большом-Дне много денег, можно купить пирожные. (М-ль Бастиан слышит, как мы диктуем её ответ записывающему и разражается смехом.)
В.: На улице Посещения у Вас была чистая постель, чистое бельё?
О.: Что бы сказали в Милом-Добром-Большом-Дне, услышав всё это…
В.: Зачем Вы закрывали Ваше лицо пологом или покрывалом?
М-ль Бастиан скороговоркой произносит слова, которые невозможно разобрать.
В.: Когда Вы жили на улице Посещения, Вас умывали, расчесывали?
О.: Это не у меня было столько волос, это была другая; есть ещё и другие, кто имеет то же имя, что и я. (Следует множество других столь же неразумных ответов.)
<…>
От переводчицы. Новелла завершается главой VIII и Решением Суда. В главе воспроизводятся доводы в пользу освобождения Пьера Бастиана и признания его невиновным. Его бездействие оценено как заслуживающее самого сурового осуждения, но не подлежащее наказанию согласно Уголовному кодексу. Заседание Суда состоялось 20 ноября 1901 года.
Кадр с фотопроб мини-сериала Сюзанны Уайт «Джейн Эйр» (2006)
Примечания:
[1] La Nouvelle Revue Française – французский литературный и интеллектуальный журнал издательства Gallimard – прим. перев. [Назад]
[2] Название романа La séquestrée de Poitiers правильнее было бы переводить как «Заключённая Пуатье», в то время как слова «затворница», «затвор», «отшельничество» (recluse, reclusion) также появятся в повествовании, но не в заглавии. От образа «заключения» к образу «затвора» по ходу повествования переходит и автор, и следствие, и, судя по всему, общественное мнение – прим. перев. [Назад]
[3] Pascal B. Pensées. Ed. Massis. p. 94. [Назад]
[4] Жид А. Фальшивомонетчики. Перевод А. Франковского, под ред. Л. Токарева. // Жид А. Избранные произведения. – М.: Панорама, 1993.— с. 188 – прим. перев. [Назад]
[5] По-видимому из тех же соображений деликатности Андре Жид заменил все имена и фамилии фигурантов и главных действующих лиц этой драмы сугубо вымышленными вариантами. Изображения, которыми сопровождается это издание, напротив, воспроизводят реальные имена и фамилии в том виде, как дело освещала современная ему пресса – прим. перев. [Назад]
[6] Настоящее имя Затворницы – Бланш Монье (Blanche Monnier) – прим. перев. [Назад]
[7] Здесь Жид неожиданно оставил настоящую фамилию «вдовы Бастиан» – Монье – прим. перев. [Назад]
[8] О чем умалчивает господин Председатель: когда Мелани Бастиан стали забирать в больницу, она кричала: «Делайте что хотите, только не забирайте меня из моей маленькой пещерки». [Назад]
[9] Из записи другого допроса мы узнаём, что Пьер Бастиан ежедневно приходил к сестре и проводил у неё длительное время. [Назад]
[10] Примерно чуть больше 23 килограммов – прим. перев. [Назад]
[11] Здесь А. Жид вторично приводит настоящую фамилию «затворницы» – Монье (а не Бастиан) – прим. перев. [Назад]
Перевод с французского: Яна Янпольская
Перевод выполнен по изданию: Gide A. La séquestrée de Poitiers / L’affaire Redureau, édition électronique du livre, réalisée le 05 juin 2012 par les Éditions Gallimard.
Яна Янпольская – доцент кафедры Современных проблем философии РГГУ, переводчик, специалист по социальной и современной французской философии.
