Гаспар Ноэ и историчность детства

 

Детство на экране принято изображать двумя способами: это или руссоистский этический камертон (Антуан Дуанель, Мушетт, Иван из «Иванова детства») или фрейдистская по духу экспозиция (триеровская нимфоманка Джо). В обоих случаях детству уделяется роль инструментальная. В поисках более верного отражения Прохор ЕГОРОЧКИН находит третий, историко-темпоральный способ, но применяет его не только к действию картин Гаспара Ноэ, но и к собственному детству – и тем самым к детству каждого из нас и детству вообще.

 

В известном смысле, инстанция детства подобна честертоновской «мистике», позволяющей объяснять и описывать всё, не объясняя и не описывая ничего [1]. Казалось бы, взятое психологически, в противовес психоаналитическому, понятие детства окажется вполне раскрыто, однако за пределом определений в духе «сложный и многомерный феномен» мы столкнемся преимущественно с периодизацией, как, например, у Пиаже [2]. Пытаясь описать детство за пределами психологии, мы также сталкиваемся со способом указания на его временнýю обусловленность, как в анализе появления детства как социального явления у Арьеса [3]. Иными словами, на любом уровне детство обусловлено существованием до точки начала обращения к нему и таким образом задано, в первую очередь, исторично. Разумеется, можно возразить, что историчность – это всеобщая модальность жизни, и всё же мы не встретим подобной периодизации для дальнейшей жизни субъекта, которая по способу своего отношения к детству всегда пребывает как «сейчас». То есть детство заканчивается в тот момент, когда к нему в первый раз обращаются рефлективно как к общности, как к множественности того, что происходило до. Для того чтобы понять как устроены эти отношения, обратимся к фильмам Гаспара Ноэ «Необратимость» (Irréversible, 2002), «Вход в пустоту» (Enter the Void, 2009) и «Вихрь» (Vortex, 2021).

Представьте себе картину: я выхожу после сеанса «Вихря», будем называть меня Зритель. Он спускается по эскалатору и попадает на улицу. Подморозило, лужи превратились в лёд. На тротуаре назад сдаёт трактор, Зритель пытается его обойти, но поскальзывается и попадает прямо под колесо. В его глазах мелькает вспышка – быстрое и беспорядочное отражение того, чем была жизнь Зрителя.

Юность, детство, рождение и смерть проносятся мимо в не хронологическом порядке, переплетаясь с полуабстрактными образами (пейзаж, дома, облака, цветы, незнакомые лица и т.д.).*

 

Кадр из фильма Гаспара Ноэ «Вход в пустоту»

 

Воспоминания Зрителя

– 3 года, я держу свою новорожденную сестру на руках. Я на пляже с родителями в дождливый полдень.

– Позднее, я лежу на кровати больной, мать дает мне поесть.

– Снова 3, я трусь обо влажное полотенце в залитой солнцем прачечной.

– 6 лет, с двумя друзьями я нюхаю женское нижнее бельё.

– Уже взрослая сестра раздевается передо мной.

– 6 лет, я переворачиваю фотографию с выходящей из моря в мокром бикини женщиной.

– Моя мать раздевается в ванной.

– В районе 5, мы с сестрой в ванной. Мы смеемся и смотрим на отца, который нас фотографирует.

– Родительская ссора.

– Я бью парня из школы.

– Друг пытается меня ударить.

– Мать Друга, красивая женщина намного старше меня, целует меня в губы.

– Ещё ребенком я сплю в одной кровати с сестрой.

– 20 лет, я целую сестру перед автобусом, она очень красивая.

– В детстве, я щекочу сестру, зажатую между моими ногами.

– Сестра улыбается работнику кинотеатра.

– Я иду с работником кинотеатра в сторону кинотеатра.

– Друг ждёт меня у входа и извиняется, что не может пойти. Он будет на исправительных работах неподалеку.

– 2 года, я перекатываюсь в кровати между родителями, пока мать кормит грудью сестру.

– Я сосу большую материнскую грудь.

– 12 лет, меня топят в бассейне на секции плавания.

– Отец держит меня на руках и раскручивает. Мне 3.

– Мне 11, я держусь за мать, которая поглаживает меня и мою сестру, перед полкой в библиотеке.

 

Кадр из фильма Гаспара Ноэ «Вихрь»

 

Ритм моих воспоминаний наконец-то стихает на этой последней сцене, которая происходит в начале нулевых.

Мать улыбается мне и сестре, когда мы стоим перед книжной полкой. Я замечаю среди книг синюю с красноватой каймой, золотыми буквами на ней написано Зигмунд Фрейд.

Я (обращаясь к матери): Можно я возьму?

Мать: Да, конечно.

Она берёт книжку с полки для меня.

Мать: Странно, что она вообще здесь оказалась. Она из взрослой библиотеки. Я возьму на свой билет.

Мы выходим на улицу, я и сестра идём по бокам от матери. Она поворачивается ко мне и передаёт книгу.**

 

* Замечание Режиссёра: Во время этого воспоминания взгляд Зрителя будет уже не совсем «субъективным вúдением», а скорее некой синтезированной мысленной реконструкцией прошлого. В этой части вúдение Зрителя будет немного отступать от его тела, которое мы наблюдаем повернутым к нам спиной или на 3/4, но почти не обращённым к нам лицом. Более того, очертания его тела в этих воспоминаниях часто будут тёмными и размытыми.

 

** Я задержусь в этой точке. Собой она знаменует получение доступа к детству как функции, то есть примерно намеченный первичный барьер между происходит и происходило до. В двух способах описания (зеркальном – как в «Необратимости» и спутанном – как во «Входе в пустоту») учреждается детство как происходящее до, либо сразу в его чисто темпоральном аспекте, либо через интерпретацию его спутанности с содержанием психической жизни взрослого субъекта для раскрытия этого аспекта. Рассматривая отношение субъекта к детству, мы сначала увидим причину и следствие, где детство оказывается исключительно аристотелевской причиной (виной), но не предстаёт как причина в привычном понимании влияющего агента. Если мы, пользуясь полностью инвертированной схемой двух версий фильма «Необратимость», перейдём к перевернутой версии (где повествование идёт прямо, во избежание путаницы), то детерминированности, продемонстрированной с очевидностью в оригинальной версии, мы уже не подметим. Интерпретация ещё не произошедшего – вещь крайне затруднительная. Детерминированность детством считывается исключительно рефлексивно, как в оригинальной версии «Необратимости». Находя самостоятельно или с помощью психоаналитика связь между имеющимся положением дел нашей психической жизни и каким-то событием в нашем детстве, мы учреждаем само детство.

При таком отношении к детству выстраивается взаимовлияние из любой точки рефлексии и в любом направлении, например, из точки обозначенной выше в жизни Зрителя. Будучи отмотанным назад, как оригинальная версия «Необратимости», детство получает возможность появиться со всеми своими детерминирующими потенциями, к которым мы обращаемся из точки рефлексии. Прокрученное в обратном направлении, оно получает возможность действовать, не детерминируя, уже после учреждения себя задним числом. Такая парадоксальная историчность субъекта позволительна только потому, что мы имеем дело с психической жизнью субъекта, которая сшивается чередой рефлексий и интерпретаций, обнаруживая зазоры.

 

Кадр из фильма Гаспара Ноэ «Вход в пустоту»

 

На этом этапе даёт о себе знать сбивчивость самого отношения, которое обычно представляется как относительно последовательная череда причин и следствий. На это намекает хаотичное взаиморасположение воспоминаний Оскара из «Входа в пустоту», где смешиваются фактичность и фантазия, а детство конструируется, объясняя себя исходя из себя самого. В этом смысле детство никогда не проходит, мы никогда от него не отделены. Субъект в равной степени вписан в своё детство, как и детство вписано в него. Зритель, обратившийся к инстанции детства через инструментарий Фрейда, этим действием себя по отношению к нему (детству) эксплицирует, но тот же самый Зритель, обращающийся к воспоминанию о моменте, соответствовавшем этой экспликации, воспринимает его принадлежащим детству (именно так детство воспринимает Зритель, гипотетически попавший под трактор, выйдя на улицу после сеанса «Вихря»). Такая конструкция позволяет точке первичной интерпретации существовать одновременно как во временных рамках детства, так и за их пределами, как бы одномоментно с гибелью под колёсами трактора. Детство как инстанция – это сам способ обращения к происходившему до, который интерпретирует и верифицирует. На это можно возразить, что такой характер отношений адекватен и в отношении тех воспоминаний, которые никто из нас детскими не считает, как, например, травматические события за пределами детства. Они тоже раскрываются в виде отношения причины и следствия к текущему состоянию психической жизни субъекта, более того, способ обращения к ним тот же самый. Однако подобное событие оказывается принципиально единичным, в то время как детство, напротив, – принципиально множественно, как способ соединения неограниченного количества точек рефлексии, одновременно внутри и снаружи своего исторично заданного поля. Детство, как способ обращения к воспоминанию, может содержать в себе событие травмы и, напротив, травма может находиться за пределами детства, но это не позволяет одно к другому редуцировать.

Поскольку детство учреждается постфактум, посредством памяти, то само существование детства у субъекта напрямую зависит от самой памяти. Дело не в том, что забытое содержание перестает существовать как таковое, ведь даже чёрные экраны и пустеющую комнату «Вихря» сопровождает сын, который знаком с фрагментами содержания детства своих родителей. Но как зрителей нас это нисколько не утешает, потому что здесь действует не воспоминание о каком-либо обстоятельстве дел, а сам способ обращения к содержанию памяти. Это его пропажа лишает субъекта возможности поддерживать самоэкспозицию путём интерпретирования и рефлексии, лишая детство способа его феноменальной организации.

 

Кадр из фильма Гаспара Ноэ «Необратимость»

 

 

Примечания:

[1] Chesterton G. K. Orthodoxy. New York: John Lane Co. New York, 1908. – P. 33. [Назад]

[2] Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. М.: Педагогика-Пресс, 1999. – С. 436. [Назад]

[3] Арьес Ф. Возрасты жизни. М.: Философия и методология истории, 1977. – С. 18. [Назад]

 

Прохор Егорочкин

 

 

– К оглавлению номера –